пришли к власти в конце долгого пути, начавшегося с простой солдатской службы. Максимин был исключением; начиная с Клавдия, это стало правилом. Как это часто бывает, крушение старых порядков и общая смута открыли путь на самый верх общественной и государственной жизни людям умным, энергичным, храбрым и в то же время не очень-то щепетильным, а при необходимости и жестоким.
Положение на троне стало отражением общей ситуации в правящей элите государства. Ранее предварительное вхождение в сенат являлось почти необходимым условием достижения высоких ступеней карьеры. Исключения были очень редки. Начиная с середины III в. (а в некоторых, хотя и редких, случаях и раньше) путь к высшим эшелонам управления государством больше не шел через сенат. В условиях почти бесконечных гражданских войн и довольно быстрой смены императоров большое значение приобретают связи с конкретным правителем, приближенные которого и входят в правящую элиту независимо от их сословной принадлежности. Просопографические исследования показывают, что новая правящая группа Поздней империи, особенно ее генералитет, восходит ко времени не ранее правления Диоклециана. Это означает, что в период «военной анархии» старая политическая и военная элита, представленная в основном членами сенаторского сословия, сошла со сцены.
Говорить о полной утрате сенаторами своего положения, однако, нельзя. Сенаторский корпус изменился сравнительно немного. Судя по известным нам сенаторам этого времени, более половины из них принадлежали к этому сословию по рождению. Сенаторы в целом не только сохранили, но и увеличили свои богатства. Сохранился и их довольно высокий моральный престиж.[33] Но политическое значение этого сословия, как и самого сената, стало ничтожным. Место сенаторов в реальной политической элите все больше занимают всадники. Но дело было не столько в возвышении последних как сословия, сколько в приходе к основным рычагам гражданского и военного управления профессионалов. Старый полисный принцип возможности каждого гражданина (по крайней мере, теоретически) занимать любую должность окончательно ушел в прошлое. Место образованных и порой даже талантливых дилетантов заняли умелые профессионалы — опытные и искусные офицеры и чиновники. Они в основном были всадниками, но их место в государстве определялось не принадлежностью к всадническому сословию, а личными качествами, в число которых входила, конечно, и преданность императору. И насколько можно судить по некоторым примерам, многие люди, занявшие в конечном итоге высокие посты в государстве, как и императоры, выходили из низов провинциального населения.
Таким образом, состав правящей элиты формируется по новым правилам. Бюрократическая и военная иерархия основывается на личных связях между начальством (даже самым высоким, т. е. императором) и подчиненными. Не происхождение, а близость непосредственно к императору дает возможность занять самые высокие посты в Империи. А это открывает путь к вхождению в имперскую иерархию самых разных лиц, даже, как это все чаще происходило позже, и варваров.
Пятым важным явлением этого периода стало изменение идеологических и психологических отношений между властью и обществом. Как это часто бывает, в идеологической сфере изменения происходят быстрее, чем в материальной. Уже Септимия Севера называли dominus, и при нем вводится понятие «божественного дома». Эта тенденция укрепляется во время «военной анархии». Словосочетание dominus noster становится обязательным при упоминании императора и фактически превращается в часть его титула, другими составными частями которого являются felix и invictus. Создается впечатление, что и сами императоры, и общество стремятся убедить друг друга в неколебимости счастья и непобедимости Империи, несмотря на все трудности, переживаемые Римом. Достаточно малейшего повода для присвоения императорами себе победных прозвищ. И чем меньше реальных побед или чем они незначительнее, тем пышнее и многочисленнее становятся победные титулы. Это отражает растущую сакрализацию императорской власти. Существуют и другие ее признаки. Императоры стремятся все более связать себя с богами. Все чаще на монетах появляются фигуры тех или иных божеств, которые выступают в роли «спутников» и «хранителей» принцепсов. Спорадически это явление наблюдается и раньше, но со времени Галлиена оно становится постоянным. Кульминации эта тенденция достигает при Аврелиане.
Римляне издавна были уверены в вечности своего Города. В императорскую эпоху она в значительной степени была воплощена в вечности императора как главы римского народа. Вечность Рима и императорской власти лучшее выражение нашла в праздновании 1000-летия Рима, устроенного Филиппом Арабом. Начиная с Гордиана III, почти каждый император обещал наступление нового века, когда будет покончено со всеми бедами и всяким злом предыдущего правления и наступит золотое время. Вечность Рима, Империи и императора и счастье человечества, тесно связанные друг с другом, становятся одной из важных черт идеологии времени «военной анархии».
В ходе усилившейся сакрализации императорской власти и сама фигура императора поднимается на надчеловеческий уровень. Аврелиан утверждает свою полную независимость от человеческого, в том числе солдатского суждения. Отсюда лишь один небольшой шаг к отказу от утверждения своей власти человеческими институтами. Его и сделал Кар, отказавшись от легитимации своей власти сенатом.
Аврелиан не только поднял императорскую власть, а с ней и свою собственную личность на сверхчеловеческую высоту. Он фактически ввел государственную религию. В Риме религия всегда была тесно связана с государством и политикой, но теперь произошел некоторый скачок в религиозном развитии. Культ Непобедимого солнца утверждался не только как самый уважаемый и почитаемый, но и как обязательный для всего государства, частично за счет других божеств. С политической точки зрения это означало начало установления теократической монархии, в которой решающую роль играл император, сам на деле ставший духовным главой государства.
Вторая сторона всего этого процесса — отношение к императору общества и армии. Обладая практически неограниченной властью и поставив себя над человеческим миром, он принял на себя и огромную ответственность. Моральными обоснованиями императорской власти всегда были стабильность общества, благополучие граждан, величие Рима и военные победы. В условиях потрясений III в. вера многих людей в спасительную роль императора еще более усилилась. Однако далеко не все обладатели трона оправдывали эти ожидания, и тогда и солдаты, и значительная часть гражданского населения поддерживали не главу государства, а победоносного генерала.
Наряду с этим наблюдается другое явление, на первый взгляд противоположное. Варварские вторжения, становившиеся все более частыми и разрушительными, непрекращавшийся финансовый кризис и связанное с ним падение уровня жизни широких масс населения, произвол местных властей, находившихся поблизости солдат, землевладельцев и крупных арендаторов и, главное, явная неспособность императоров со всем этим справиться — все это вело к отчуждению значительного количества людей от власти вообще. При нараставшей сакрализации императорской власти это приводило и к разочарованию в официальной религии. Из всех существовавших тогда культов и религиозных течений только христианство занимало четкую отрицательную позицию по отношению к общей ситуации. Не являясь ни в коем случае
