«Кликнули клич по охотниках из донских казаков — кто пойдет на каланчу? Каждому обещано по 10 рублей. Казаки взяли одну каланчу… ночью турки, сидевшие в другой каланче, ушли из нее, покинув свои пушки, утром казаки заняли каланчу» [125, с. 512].
А в то же самое время:
«Шереметев и Мазепа взяли приступом… Кази-Кермень и Таган…» [125, с. 513].
У Шереметева в подчинении имелась так называемая «старая дворянская конница», а у Мазепы, что и естественно, — малоросские казаки. То есть и вновь: ни о каких победах бутафорских солдат Петра нет и малого намека.
А вот теперь сведения уже и о них:
«Петр I, подойдя к турецкой крепости Азов с гарнизоном не более 5000 человек, осадил ее и 5 августа попытался взять штурмом, но потерпел неудачу…» [2, с. 293–294].
Так что даже астрономическое численное преимущество успеха потешной армии Петра так и не принесло, так как войском, по большому счету, оно вовсе и не являлось.
В этом пришлось убедиться достаточно быстро:
«…при атаке татарской конницы «на русский пехотный Швартов полк» иноземный командир приказал всему полку стрелять сразу» [119, с. 195].
Последствия не заставили себя долго ждать:
«Татары смяли солдат и, как «овец погнали» в свою землю вместе с полковником» [119, с. 195].
На таком уровне в те времена находилась хваленая западноевропейская военная наука. Другое дело — мы сами:
«Подобных промашек стрелецкая пехота не допускала за всю историю своего существования» [119, с. 195].
Но модная закордонного образца пехота Петра такой казус допустила после первого же соприкосновения с настоящим неприятелем, обнажив на тот день свой слишком низкий уровень в военном отношении. Потому Петру, располагающему исключительно подобного рода эрзац-воинскими жандармского покроя формированиями европеоидного типа, пришлось и отсюда срочно ретироваться:
«2 октября русские сняли осаду и отступили» [2, с. 294].
Так как же «историкам» соврать позабористее? Почему же все-таки «отступили»?
Примерно так:
«Петр затаил страх, тот же страх, как в памятную ночь бегства в Троицу…
…Петру жутко было взваливать на одного себя такое важное решение: молод еще был и смолоду пуган» [135, с. 191–192].
И это в двадцать три-то года молод?! А Александр Невский в свои девятнадцать, когда наголову разгромил своим малым отрядом полчища вторгшихся шведов, глубоким стариком уже что ли был?!
Так ведь Карлу, насмерть перепугавшему его под Нарвой, еще не было и девятнадцати!
Но Петр еще и не единожды, бежал…
Зря Софья, в свое время, побоялась сразиться с этой тридцатитысячной аника-«армией», умеющей воевать, как теперь выясняется, только лишь с мирным населением. Ведь она способна выполнять, в лучшем случае, лишь полицейские функции. Да и то: когда вдесятером против одного. И при первой же возможности кидается в бега от шестикратно уступающей ему армии не только каких-либо европейцев, но даже от турок!
Однако ж вся эта армада, многократно превышающая количество засевших в крепости солдат неприятеля, после внезапного бегства Петра поддалась паническому настроению своего предводителя и почти поголовно была вырезана турками, кинувшимися в погоню за беглецами. И слишком немногим из пришедших тогда с Петром представителей его жандармских формирований довелось тогда унести ноги:
«…всего треть осталась от армии» [135, с. 215].
Большего позора в войнах России именно с турками просто не бывало ни до, ни после Петра! Именно мы всегда били их, несмотря на просто подавляющее своей численностью превосходство врага, доходящее и до 1: 5, и даже до 1: 20 не в нашу пользу!
«Вообще во время войн XVIII–XIX вв. соотношение сил одного русского солдата против 10 персидских или турецких солдат русское командование считало нормальным для ведения сражения. Недостаток сил компенсировался храбростью и умением русского воина» [154, с. 203].
Но Петр, имея шестикратное преимущество, бежал…
Однако ж битому снова неймется. И после первой неудачной попытки была предпринята вторая. Для этого устроена корабельная верфь в Воронеже.
После длительной подготовки потешные части Петра вместе с вышедшим из потешного же Плещеевского теперь уже Воронежским флотом выступили под Азов.
Но при виде неприятельской флотилии Петр опять поступил как обычно — испугался.
«20 мая, после рекогносцировки турецкого флота, которому он должен был преградить выход из Дона и не дать подвезти провиант в крепость, Петр вдруг, испугавшись его грозного вида, отступил со своими галерами…» [16, с. 72].
И это самое «отступил» и означает — бежал!
Только вот галера не конь — она только идти может. А потому Петра, после его весьма обыденного дезертирства, уже к полудню следующего дня все же настигла радостная весть (куда он к тому времени на своей все ж не лошадиной скорости отструганной им из сырого леса тихоходной посудине мог успеть доретироваться, осталось за кадром). Оказалось, что в тот же день, когда Петр столь ретиво кинулся в весьма привычные ему бега:
«…казаки на своих «чайках», легких кожаных челнах, летающих, как настоящие чайки по воде, без всякого приказания, по собственному побуждению напали… на турецкие суда и принудили их отступить с большими потерями» [16, с. 72].
Иными словами видя, что очередное бегство Петра неминуемо послужит сигналом к бегству и его бандформированиям, что неизбежно закончится преследованием и поголовным истреблением беглецов, среди которых окажутся и сами казаки, вынудила эту здесь единственную присутствующую настоящую боевую войсковую единицу вступить в неравный бой со всей армадой турецкого флота.
Мало того, в отсутствие удирающих петровских потешных моряков, одержать над сильно превосходящими силами врага неслыханную победу: разгромить утлыми лодчонками военно-морской турецкий флот!
Весть обрадовала беглеца. Он воротился к потешникам, на свое счастье не успевшим драпануть вместе со своим сюзереном за компанию, подставив спины под немилосердные удары турецких сабель.
Это дало возможность все же приступить к обстрелу города, который велся потешными, то есть бутафорскими придворными «солдатиками» Петра, достаточно неточно, так как по целям они бить никогда и не приучались. Пушки применялись Петром при пальбе в воздух в честь каких-либо, с его точки зрения, знаменательных событий. А потому и толку от этих выстрелов практически не было никакого. Однако же это вовсе не помешало казакам взять Азов:
«…17-го — смелый натиск запорожцев, действующих одинаково дерзко и на воде и на суше, помог Петру овладеть частью крепостных укреплений…» [16, с. 73].
Но, опять же, не его потешным удалось этими укреплениями овладеть:
«17 июля малороссийские и донские казаки пошли на штурм… турки, опасаясь возобновления штурма… на другой же день сдались» [51, с. 626].
То есть и сдались-то они, как здесь более чем четко указано, именно казакам!
Таким-то вот образом наш монарх и стал победителем сражения, где как его бутафорский флот, так и потешные же части, со специализированными исключительно по пальбе «по воронам» пушкарями, не сыграли какой-либо заметной роли в случившейся виктории. Все сделали отнюдь не подготовляемые иностранными «специалистами» войска, а не имеющие к его немцам и близко никакого отношения запорожские и донские казаки.
Петр же все заслуги этого сражения тут же присвоил исключительно самому себе. А потому и отправился в поисках улучшения нападательной способности своих потешных эрзац-воинских формирований не на Дон и не в Запорожье, где базировались одержавшие данную викторию иррегулярные части, а за границу, где и аналогов казацким воинским формированиям никогда не бывало, да и быть не могло.
И турки постоянно крушили собираемые против них европейские коалиции, наводя ужас лишь одним только своим именем.
Казаки же, живя с турками по соседству, наводили ужас уже на них. Их опытом и следовало бы воспользоваться столь любящему заимствования монарху.
Но его почему-то понесло в совершенно противоположную сторону. При своем отъезде Петр заявил:
«Я в ранге ученика и нуждаюсь в учителях[42]» [16] (с. 75).
«В Москве иначе представляли действительную цель этого путешествия и думали, что царь будет делать за границей то же, что делал до сих пор в слободе, т. е. веселиться»[43] [16, с. 75].
Так оно и было на самом деле. Миф о каких-то там его особых учениях вдребезги расшибается о свидетельства очевидцев, тут и там пестрящие его ужаснейшими выходками, типа:
«Его встретил там церемониймейстер Жан де Бессер, придворный с головы до ног; и к тому же ученый и поэт. Петр бросился на него, сорвал с него парик и бросил в угол.
