на его правление пришелся первый удар Великой Депрессии. Реакция Гувера на кризис, так же как и канцлера Германии Брюнинга, и премьер-министра Англии Макдональда, определялась его приверженностью консервативно-либеральным идеям, которые требовали, что бы во время кризиса правительство экономило на бюджетных расходах, поддерживало низкую заработную плату, и низкие цены. Пройдя сквозь такое «чистилище» экономика просто должна была начать рост. И президент требовал дальнейшего урезания госрасходов: «Жесткая экономия – это реальный путь к облегчению положения домовладельцев, фермеров, рабочих и всех слоев общества, – убеждал он конгресс, – Наш прямой долг – навести порядок в нашем государстве»804.
В ответ на требования увеличить финансирование социальных программ помощи безработным, президент заявлял: «Процветание не может быть восстановлено налетами на государственную казну»805. Вместо государственного вмешательства в экономику Гувер предложил программу «добровольной кооперации экономических групп». В ноябре 1929 г., он убеждал представителей корпоративного бизнеса не прибегать к узкокорыстным мерам, не свертывать производство, не увольнять рабочих и сохранять прежний уровень заработной платы. С другой стороны Гувер добился от руководства Американской федерации труда официального отказа от стачек на период кризиса во имя достижения «национального единства».
Основной принцип своей антикризисной программы Гувер озвучил в сентябре 1930 г., в своем послании Конгрессу: «Экономическая депрессия не может быть ликвидирована действиями законодательных органов или распоряжениями административных учреждений. Экономические раны залечиваются действиями клеток экономического организма – самими производителями и потребителями. Для восстановления экономики необходимы их кооперативные усилия»806. «Единственной функцией правительства, – утверждал Гувер, – является сейчас создание условий, которые благоприятствовали бы развитию частного предпринимательства»807.
Как ни странно, но наибольший шквал критики на антикризисные меры Гувера, обрушился справа. Политика Гувера, утверждали правые, не имела ничего общего с либерализмом. Они указывали, что даже Ф. Рузвельт в своей предвыборной кампании обвинял президента в «бездумном и экстравагантном» расходовании средств, в стремлении «как можно скорее сконцентрировать контроль в Вашингтоне» и руководстве «самой нерачительной администрацией мирного времени в истории». Кандидат в вице-президенты Д. Гарнер вообще заявил, что Гувер «ведет страну на путь социализма»808.
Гувер действительно резко увеличил бюджетные расходы на субсидии и программы вспомоществования. Только за один бюджетный 1931/1932-й год доля федерального правительства в ВНП повысилась с 16,4 до 21,5 %809. Всего, на меры по преодолению кризиса, администрацией Гувера было истрачено более 3 млрд долларов.
Критики программы «добровольной кооперации экономических групп» указывали, что ее реализация привела существенному повышению оплаты труда, поскольку снижение зарплат, составившее всего 15 % в 1929–1933 гг. было перекрыто падением потребительских цен почти на 25 % (т. е. реальная зарплата выросла). Именно «политика «высоких зарплат», проводившаяся администрацией Гувера и профсоюзами…, – утверждал экономист Р. Эбелинг, – привела к удорожанию рабочей силы и новому витку безработицы»810.
Еще больший взрыв критики вызвало подписание Гувером в 1932 г. (с подачи Конгресса) Revenue Act, увеличившего среднюю ставку подоходного налога вдвое (крупнейшее в истории повышение налога в мирное время). Максимальная ставка налога повысилась еще больше с 24 до 63 %. Были снижены налоговые вычеты, отменены налоговые льготы по трудовому доходу, повышены корпоративные налоги и налоги на недвижимость, введены новые налоги на подарки, бензин и автомобили, резко повышены почтовые тарифы.
Антикризисные меры Гувера действительно носили двойственный характер: с одной стороны, он пытался осуществить мобилизацию экономики, а с другой – одновременно утверждал, что именно «то правительство лучше, которое правит меньше»811.
Из предпринятых Гувером антикризисных мер, очевидно, наибольшей критике подвергся принятый в 1930 г. тариф Смута-Хоули, резко повысивший таможенные пошлины. По мнению критиков, этот тариф ударил, прежде всего, по самой американской экономике. Например, на фабриках по производству дешевой одежды из импортной регенерированной шерсти работало 60 000 человек – большая их часть осталась без работы после повышения пошлины на нее на 140 %812.
Важнейшей особенностью тарифа Смута-Хоули было то, что пошлины рассчитывались в конкретной денежной сумме, а не в проценте от цены. Когда в ходе Великой депрессии цены упали вдвое, фактическая ставка удвоилась, тем самым усилив протекционистский характер закона813. На деле, прямые последствия введение этого тарифа были не столь трагичны для США, импорт которых составлял тогда лишь 6 % ВВП. Зато косвенные последствия этого тарифа в мгновение ока уничтожили всю мировую торговлю…
Однако, несмотря на все предпринимаемые Гувером меры, экономика продолжала падать, а социальная пропасть увеличиваться. «Вызывающие беспокойство экономические явления не только превосходят все прежние эпизоды подобного рода, – приходила к выводу Нью-Йорк Таймс, – но и угрожают гибелью капиталистической системе»814. Слова «красный» и «левый» завоевывали все большую популярность даже среди губернаторов и сенаторов. Член команды губернатора Нью-Йорка В. Тагвелл заявлял: «Россия скорее осуществит цель – необходимое для всех, а не роскошь для немногих, чем наша собственная конкурентная система»815.
«Росло глухое отчаяние, – описывает те времена А. Уткин, – Тысячи людей, не видя просвета, занимали общественные здания. Стал популярен «Интернационал». Мэр Чикаго Чермак требовал в легислатуре штата: «Присылайте войска до закрытия пунктов помощи бедным». Пацифист Генри Форд впервые в жизни начал носить с собой пистолет. Мэр Нью-Йорка Джон О'Брайен пообещал: «Вы избрали мэра, у которого крутой подбородок и есть желание драться. Я защищу огромный город от Красной Армии». Представители профсоюзов на сенатских слушаниях пытались объяснить, что «огромное большинство этих людей ничего не знает о коммунизме. Они хотят хлеба». Богатые люди во многих городах организовывались, чтобы захватить, прежде всего, железные дороги и телефонные линии. Создавались запасы продовольствия. В загородных домах устанавливали пулеметы»816.
Близкий к президенту Н. Дэвис признавался, что никогда в своей жизни «не слышал такого открытого цинизма в отношении демократии и американской системы правления»… Левые идеи набирали силу и популярность, особенно среди интеллигенции. Даже социализм казался им паллиативом. Как говорил по этому поводу Дж. Пассос, «если уж пить, то что-нибудь крепче пива». С ним в симпатиях к коммунизму были солидарны лучшие писатели Америки – Ш. Андерсон, Э. Колдуэлл, Л. Стеффенс, Э. Синклер, М. Коули, Г. Хикс, К. Фейдмен. Э. Уилсон считал коммунистическую Россию «моральной вершиной мира, где свет никогда не иссякает». Стандартным стало сравнение американского хаоса с русским порядком. У. Роджерс: «Эти подлецы в России осуществили несколько хороших идей… Представьте себе, каждый в стране имеет работу». Система, основанная на выколачивании прибыли, мертва. Журнал «Новый курс»: «Почему русским предоставлена вся интересная работа по переустройству мира?»817. Л. Стефенс в 1929 г. вернувшись из России, восклицал: «Я видел будущее! И оно работает!»818
Летом 1932 г. губернатор штата Миссисипи Т. Билбо признавался: «Я сам стал розовым». А губернатор Миннесоты Ф. Олсон говорил эмиссару правительства:
