богатый, или благородный, или влиятельный [160]. В случае осмеяния демоса или должностных лиц можно было подвергнуться обвинению в оскорблении народа. Но если и были подобные ограничения, в сущности, как показывают произведения Аристофана, они мало стесняли комиков. О трагическом поэте Фринихе Геродот рассказывает (IV, 21), что когда после восстания Ионии он написал драму «Взятие Милета», в которой изобразил падение этого города, и во время ее представления весь театр залился слезами, то афиняне наложили на автора пеню в 1000 драхм за то, что он напомнил об этом несчастном событии, а на будущее время постановили подобной пьесы не ставить.
Во второй половине V в. обнаружились новые течения в умственной жизни греков. То была эпоха Просвещения, представителями которого, с одной стороны, являлись такие философы, как Анаксагор, с его учением о «разуме», с его стремлением объяснять всякие явления причинами естественными, считавший, например, солнце и звезды раскаленными каменными массами, а с другой стороны – софисты с их субъективизмом, утверждавшие, подобно Протагору, что «человек есть мера вещей». Некоторые черты греческого Просвещения представляют аналогию французскому Просвещению XVIII в. И в Греции то было время пробуждения и развития критической мысли, рационализма. Представители нового философского направления начинают играть видную роль в тогдашнем образованном обществе. В некоторых домах Афин устраиваются собрания, нечто вроде салонов, в которых ведутся философские беседы и споры. Известен, например, кружок Перикла, центром которого являлась прекрасная Аспазия. Заезжий знаменитый или модный софист – желанный гость в доме такого афинского богача, как Каллий. Софисты начинают собирать вокруг себя толпы слушателей.
Прибытие, например, Протагора в Афины – крупное событие. Известие о нем переходит из уст в уста. Знакомый Сократа, Гиппократ, спешит к нему еще до рассвета, чтобы сообщить об этом; он готов ничем не поскупиться, лишь бы знаменитый софист сделал и его мудрым. Но Сократ уже знает о прибытии Протагора. Лишь стало светать, Сократ и Гиппократ идут в дом Каллия, где остановился Протагор. Привратник нехотя едва впускает их. Дом уже полон гостей, слушателей и собеседников. Протагор прохаживается в портике и с ним по одну сторону сам хозяин Каллий, Периклов сын Парал и Хармид, по другую – старший сын Перикла, Ксантипп, и еще некоторые лица; а позади следовали, прислушиваясь к разговору, по-видимому, чужеземцы, те, что Протагор уводит за собой из каждого города, через который проходит, «очаровывая голосом как Орфей, а они идут за ним по голосу, как очарованные». Когда Протагор со своими собеседниками поворачивал, они почтительно расступались, пропуская их вперед, и затем опять следовали позади. На противоположной стороне восседал на высоком седалище другой известный софист, Гиппий из Элиды, и вел с окружавшими его лицами беседу, по-видимому, о разных астрономических предметах. Был тут и третий известный софист – Продик из Кеоса. Его голос, густой бас, доносился из помещения, которое раньше служило кладовой, а теперь, так как не хватало комнат из-за множества жильцов, гостеприимным хозяином уступлено было тоже гостям. Продик лежал еще, завернутый в одеяла или ковры, и разговаривал с лежавшими там же лицами, но о чем, Сократ не мог разобрать вследствие низкого голоса Продика и т. д. Так живо рисует Платон в «Протагоре» словами Сократа картину пребывания знаменитых софистов в Афинах [161]. Здесь в ярких и рельефных чертах мы видим, как относилась к этим софистам та часть афинского общества, которая стремилась к новому образованию.
Но между новым просвещением и старыми верованиями, воззрениями и предрассудками столкновение было неминуемо. Глубокую противоположность двух мировоззрений наглядно изображает рассказ у Плутарха о том, как однажды принесли Периклу из деревни голову барана с одним рогом посередине, как тогдашний известный предсказатель Лампон усмотрел в этом предзнаменование торжества Перикла над его соперником, Фукидидом Алопекским, и перехода власти в одни руки, а Анаксагор, разрубив голову, объяснил это явление естественным образом. Сам Лампон, правда, был хорош с Периклом и принадлежал к числу близких к нему людей; но были другие вещатели, толкователи оракулов – так называемые хресмологи – и тому подобные лица, которым ненавистны были новое просвещение и его представители. Они находили себе сочувствие и опору, с одной стороны, в консервативной части афинского общества, в тех, кто опасался учения софистов как подрывающего основы тогдашней религии и нравственности, а с другой – в народной массе, которая в политическом отношении настроена была скорее радикально.
Просвещение было популярно и распространялось в известных слоях афинского общества; но низшие слои демоса были им мало затронуты. Правда, грамотность в Афинах была широко распространена; почти каждый афинянин умел читать и писать: у Аристофана во «Всадниках» даже колбасник, уличный торгаш, грамотен: «наукам не учен, лишь грамоте», хотя «и той худого хуже». Сам строй афинской жизни, постоянное непосредственное участие граждане в управлении и в обсуждении дел государственных, развитие искусства и литературы, театр, – все это должно было действовать развивающим образом и подымать общий уровень. Но все же масса стояла скорее за старину, за старые верования.
Мало того: она полна была суеверий и предрассудков; она мало сочувствует новому просвещению и скорее враждебно настроена по отношению к нему; она, в сущности, не терпит исследователей природы, видит в них безбожников и вредных вольнодумцев. Наконец, в ее глазах превосходство ума и образования нарушает до известной степени принцип равенства. В одной из речей такого демагога, как Клеон, у Фукидида (III, 37) есть характерное место: Клеон хвалит необразованность, находя ее полезнее ума и образования для государства. «Необразованность, – говорит он, – соединенная со скромностью, полезнее, чем смышленость, соединенная с распущенностью, и люди попроще обыкновенно лучше правят государством, чем умные. Ибо последние хотят казаться мудрее законов, брать верх при всяком обсуждении в народном собрании… и таким образом губят государства. Люди же простые, не доверяя собственному знанию, считают себя менее сведущими, чем законы, и менее способными, чтобы порицать речь прекрасного оратора… и они большей частью лучше правят».
Таким образом, афинская демократия в своих политически радикальных элементах в религиозных и культурных вопросах была настроена консервативно и даже реакционно. Партии, которые в политике являлись непримиримыми врагами, крайние консерваторы и крайние демократы, по отношению к новому умственному движению выступают союзниками во имя борьбы с новым направлением и сохранения старых традиций [162].
В Афинах еще в век Перикла воздвигнуто было гонение на Анаксагора. Один из известных в то время афинских хресмологов и прорицателей, Диопиф, выступил в народном собрании с предложением, в силу которого кто не признавал богов или рассуждал о небесных явлениях, тот подвергался обвинению в государственном преступлении. То было время, когда положение Перикла стало колебаться, оппозиция против него усиливалась, и предложение Диопифа было принято. Эта «псефизма Диопифа», лежащая темным пятном на афинской демократии, прежде всего имела в виду, конечно, Анаксагора, жившего тогда в Афинах, и таким образом престарелому философу под конец жизни пришлось покинуть Афины и переселиться в Лампсак. Другие примеры преследования за свободомыслие относятся к более позднему времени, уже к эпохе Пелопоннесской войны. Так, поэт Диагор, по постановлению народного собрания, объявлен был вне покровительства закона, подобно тиранам, и его голова оценена за то, что в одном из своих произведений он отверг существование богов, так как они оставляют безнаказанными преступления людей. Знаменитый Протагор, говоривший: «о богах я не в состоянии что-либо знать, ни что они существуют, ни что их нет; ибо есть многое, что препятствуете такому знанию – и неясность самого предмета, и краткость человеческой жизни», – этот Протагор, по предложению Пифодора, известного впоследствии олигарха, привлечен был к ответственности как атеист; его
