сочинения сожжены были на площади, а сам он бежал из Афин, где он провел много лет.
Не будем говорить здесь о процессе и казни Сократа, потому что этого еще придется касаться и потому что здесь примешались политические мотивы.
Несмотря на все перемены, на развитие демократии и переход власти к народу, афиняне в некоторых отношениях настроены были консервативно. Это обнаруживалось и в другой сфере – в воззрениях на происхождение, на труд. Юридически и политически афинские граждане были равны, но в социальном отношении полного равенства не было. И в демократических Афинах, например, знатность происхождения и богатство не совсем утратили значение: они открывали дорогу к власти и к влиянию. На некоторые должности, почетные и не соединенные с материальными выгодами, замещавшиеся не по жребию, особенно на должность стратегов, избирали преимущественно лиц более или менее видного происхождения и богатых. Аристотель, говоря (Ath. Pol., 26) о 50-х гг. V в., когда Афины вели борьбу за гегемонию на суше, отмечает, что тогда в стратеги выбирались «не опытные в военном деле, но пользовавшиеся почетом ради славы предков». Этим он объясняет громадность потерь, понесенных в то время афинянами; объяснение неверное – то было время таких полководцев, как Кимон и Миронид, – но сам факт избрания на должность стратегов большей частью людей знатных и состоятельных верен. Вспомним, какую видную роль в Афинах играл позже, во время Пелопоннесской войны, в сущности слабый и бездарный Никий, благодаря своему происхождению, а еще более – богатству. Благородное происхождение – это славная и завидная доля, с точки зрения даже афинянина V в. В числе тех недостатков, которые в комедиях Аристофана служат позорным клеймом для выводимых на сцену личностей, низость происхождения занимает далеко не последнее место. Правда, это – голос оппозиции: комики вообще хвалят «доброе старое время», и у них ясно проглядывает аристократическая тенденция. Но пьесы Аристофана были популярны; они давались перед тысячами зрителей, и, вероятно, замечания комика в этом отношении не являлись чем-либо оригинальным, не составляли резкого диссонанса с настроением и воззрениями общества; иначе бы они и не производили надлежащего эффекта.
Но еще больше различия в общественное положение афинских граждан вносили занятия и материальные средства.
Геродот говорит (II, 167), что у всех почти варваров пользуются меньшим почетом те, кто занимается ремеслом, и их потомки, что считается благородным тот, кто воздерживается от ручного труда, и в особенности, кто посвящает себя военному делу, и что у них заимствовали это все греки, больше всех – спартанцы, меньше же всех презирают ремесленников коринфяне. Об афинянах Геродот не упоминает: очевидно, по его мнению, они не составляли исключения [163]. И в демократических Афинах, несмотря на всю их исономию и исегорию, замечается разница в общественном положении, например, землевладельцев и людей, избирающих высшие, так называемые свободные профессии, с одной стороны, и представителей низших профессий – ремесленников и рабочих – с другой, как это есть, по замечанию Эд. Мейера [164], и в современном обществе. Древние были только откровеннее [165]. Физический труд, вообще труд рабочего, ремесленника, мелкого торговца нередко унижал гражданина в глазах афинского общества. В этом направлении немало влияло рабство: занятия, свойственные рабам, а также метекам, естественно не считались почетными для граждан, и лица, занимавшиеся подобными профессиями, в общественном мнении как бы приравнивались к неполноправным.
В этом отношении чрезвычайно характерный эпизод мы встречаем в IV в., когда, казалось бы, демократические тенденции должны были быть еще сильнее, – эпизод, о котором узнаем из речи Демосфена [166]. Один афинский гражданин, по имени Евксифей, был вычеркнут из списка демотов и, следовательно, лишен гражданских прав. В доказательство его негражданского происхождения указывалось, между прочим, на то, что он и его мать торговали лентами на рынке: Евксифей продавал ленты на рынке, он – ремесленник и мелкий торговец; значит, он не афинянин, а метек. Кроме того, его мать была кормилицей. «Мы признаем, – защищается Евксифей, – что и ленты продавали, и жили не так, как желали бы»; он признает, что мать его была и кормилицей: «мы не отрицаем, что это действительно случилось, когда государство находилось в несчастии (во время войны) и все бедствовали… Если бы мы были богаты, то не стали бы торговать лентами и не находились бы в безвыходном положении… Не унижайте, судьи, бедняков – достаточное для них уже бедствие бедность, – и тех особенно, которые предпочитают работать и жить честно… Что унизительно быть кормилицей, этой истины я не отрицаю; но мы не правы не в том случае, если мы были бедны, но – если мы не граждане, и не о положении или имуществе идет настоящий процесс, а относительно происхождения: многие рабские и недостойные обязанности бедность заставляет выполнять и свободных, за что справедливее пожалеть их, афиняне, нежели губить». Евксифей просит судей не считать трудящихся «чужими», негражданами, а считать доносчиков злодеями. Из этой же речи оказывается, что в Афинах существовал закон, которым запрещалось ставить в упрек гражданину или гражданке их занятие на рынке; очевидно, такие случаи бывали нередки, и для ограждения граждан от обид понадобился особый закон.
Богатство очень ценилось в Афинах, больше, чем благородство происхождения; без него и знатность мало значила. В глазах массы благороден тот, кто богат. Благородный, но бедный – ничто, говорит один из героев Еврипида; плохо не иметь ничего; знатное происхождение не доставляет средств к жизни [167]. Быть бедным значит быть в презрении и бесчестии, говорится у Еврипида в другом месте. И раб в почете, если он богат. Самого дурного человека богатство возводит в первые люди.
Для мудрого, мой мальчик, бог один —Богатство, да! а прочее – прикрасыСловесные, шумиха [168]…
Рядом с этим мы встречаем у Еврипида и иные, противоположные воззрения. Между прочим, уже у него высказывается мысль, что богатство не составляет собственности людей: его дают боги лишь для пользования нам [169].
Богатство и бедность вносили, конечно, неравенство в среду афинских граждан. Но в лучшую пору демократии неравенство это не было так велико, как впоследствии; не было еще такой бездны между богатыми и бедными; борьба классов еще не принимала таких жестоких форм, как позже в эпоху кризиса и упадка афинской демократии; многочисленного пролетариата не существовало. Мы видели, что население в век Перикла пользовалось вообще благосостоянием. По расчету Эд. Мейера, перед Пелопоннесской войной из общего числа 55 500 взрослых граждан около 2500 было пентаксиомедимнов и всадников, 33 000 зевгитов и 20 000 фетов. По другому расчету у Франкотта, из 30 000 или 35 000 граждан 20 600 могли принадлежать к первым трем классам, а остальные – к фетам. Большинство афинян владели еще хотя бы небольшой земельной собственностью. Многие постоянно жили на своем участке, где имелся и дом. Другие являлись сюда из города, с тем чтобы к заходу солнца возвратиться в Афины; иногда, впрочем, они оставались на своем участке в течение нескольких дней, занятые уходом за плодовыми деревьями и особенно за виноградниками и оливками. Дорога из Афин производила приятное впечатление: кругом было все возделано; всюду чувствовалась деятельность человека [170]. Торговля, ремесла развивались; масса находила себе заработок. Заработная плата в то время равнялась приблизительно 1 драхме в день [171]. Лица свободных профессий – врачи, поэты, адвокаты – получали значительный гонорар; особенно это нужно сказать о софистах. В то время как на богатых лежали тяжелые повинности, литургии, вроде триерархии, социальная политика направлена была в пользу малосостоятельной массы; стоит только вспомнить о системе денежного вознаграждения, теориконе, пособии увечным и бедным, клерухиях, широкой строительной деятельности Перикла.
Политическими правами, исономией и исегорией пользовались в Афинах
