омертвить и сковать их. Теперь, пишет Остроумов, просто взять и отменить вредные исламские обычаи и привычки, вроде многоженства, паранджи, мусульманского образования и пр., нельзя.
В пользу своей точки зрения о возможности сближения сартов и русских Н.П. Остроумов привел еще один важный аргумент. Говоря о сходстве русского и сартовского фольклора, он пишет: это сходство «…нужно объяснять не заимствованием…, а общими законами психического развития народов и единство происхождения народов арийского племени…»[431]. Во-первых, сарты находятся на более ранней ступени эволюции, нежели русские (Остроумов даже точно датирует этот период: сарты сейчас – это русские в конце XVI–XVII в.), поэтому необходимо время и упорство, чтобы пройти все стадии изменений. Во-вторых, сарты – это не просто «дети», которым нужна опека, это «дети» общего с нами «арийского» корня, которые в силу этого особо близки русской культуре, в отличие от арабов и татар.
Отклики на 1 – е издание «Сартов»
Рецензентами книга «Сарты» была встречена не очень дружелюбно. Некто С. Уманец, востоковед и публицист, в «Историческом вестнике», отметив полезность ее как «справочной книжки», вынес суровый приговор: «…она, к сожалению, лишена характера самостоятельного исследования…», «…мы узнаем мало нового и интересного о быте сартов…»[432]. Другой рецензент – известный ученый А.Н. Пыпин – в «Вестнике «Европы» высказался более развернуто: наблюдения Остроумова о влиянии русских на быт сартов «…не собраны в какой-нибудь цельный вывод и пока остаются лишь анекдотическими заметками…»[433]. Туркестанский автор, по его мнению, вместо подробного исследования отношения к русским в разных слоях туземного общества, вместо изучения их отношения к «русским учреждениям и нравам» привел лишь некоторые факты, которые выглядели «отрывочно» и «не совсем доказательно». Указал Пыпин и на спорность сравнения современных сартов с русскими XVII в., найдя, что «любителям старого московского царства не понравится это сближение»[434]. По поводу имени «сарты» и вопроса о существовании отдельного народа с таким именем столичные рецензенты не стали высказываться.
Гораздо более развернутую критику Остроумова заочно предпринял местный, туркестанский автор – Серали (Сер-Али) Лапин. О биографии этой фигуры пока известно не очень много. Он – казах, родился в 1868 г. в Ак-Мечети, учился и потом преподавал в Ташкенте в Туркестанской учительской семинарии, с 1892 г. работал переводчиком самаркандского военного губернатора[435].
Хотя эта история больше известна как спор между Лапиным и В.В. Бартольдом, по сути, в центре спора оказалось позиция Остроумова – Лапин ее опровергал, Бартольд защищал[436]. Дискуссия началась со статьи Лапина «Сарты и их язык» в газете «Оренбургский листок», где 26-летний исследователь-любитель написал, что «нет ни сартов как народа, ни сартовского языка», сарты – это обидная кличка таджиков и узбеков, данная им «киргизами». Этот последний тезис и возмутил молодого (он был на год младше Лапина) и только начинающего свою научную карьеру российского востоковеда, который в это время путешествовал по Средней Азии. Последний отреагировал на точку зрения Лапина в довольно резкой форме: «…Мы можем только удивляться, как г-н Лапин решается говорить с таким апломбом о вещах, о которых, по-видимому, не имеет ни малейшего понятия…»[437]. Бартольд отверг версию о «киргизском» происхождении слова «сарт» и предложил свою версию о древней его этимологии, при этом указав, что «…Каково бы ни было происхождение слова “сарт”, нельзя не согласиться с мнением Н.П. Остроумова, что исключить его из нашего этнографического словаря нет никаких оснований. Этимология слова “немец” известна каждому, и все-таки мы употребляем его как этнографический термин. Подобно этому и слово “сарт”, хотя бы оно первоначально не имело этнографического значения, теперь употребляется для обозначения народа, представляющего как по типу, так и по языку особую этнографическую единицу..»[438].
Никто бы, наверное, не заметил заметки Лапина, но реакция на нее Бартольда привлекла внимание публики. Лапин ответил статьей «О значении и происхождении слова “сарт”», которая была опубликована в том же году в главной краевой газете – «Туркестанские ведомости»[439]. Он писал: «…Над разрешением сартского вопроса (если так можно выразиться) трудились многие лица, но, к сожалению, он и доныне не может считаться решенным…». Лапин признавал, что в результате смешения узбеков и таджиков образовалась своеобразная «узбекско-таджикская помесь», «у которой не осталось почти ничего национального, кроме родного узбекского языка». Слово «сарт» «…на языках киргиз и первобытных узбеков приняло более широкое применение, обозначая собою понятие как о таджиках, так и об осевших узбеках и других тюркских народностях (кипчаках, мангытах и пр.), принявших таджикскую культуру, т. е. о всем оседлом населении, в каком смысле оно употребляется и доныне <…> слово «сарт» никогда не употреблялось и не употребляется туземцами в смысле названия особой народности…». Самаркандский переводчик продолжал настаивать на том, что название «сарт» дали оседлому населению кочевники и означало оно оскорбительное «сары-ит» (желтая собака).
Лапин писал, что «узбекско-таджикская помесь не присвоила себе особого имени» и называет себя сартами: «новые сарты» попадают в затруднительное положение при ответе на вопрос «назвать себя по происхождению» и выходят из него тем, что называют себя сартами, тем самым отличая себя от таджиков и узбеков. Именно этим автор объяснял появление точки зрения Остроумова, что «сарт» есть название особой народности. Лапин присоединился к мнению, что слово «сарт» неудачно и его надо вычеркнуть из «этнографического словаря»: «…не было и нет у нас особой народности сартов, как равно нет особого сартского языка <…>. Если уже необходимо для науки назвать узбекско-таджикскую помесь особым именем, отличающим ее от других народностей (что, пожалуй, и справедливо), то следует установить для этого какое-либо другое название: “чала-узбек”, “чала-таджик” [ «чала» означает «неполноценный, ненастоящий» – С.А.] или что-нибудь в этом роде, а слово сарт всего менее пригодно для этой цели…». Язык же сартов Лапин предложил называть «новоузбекским».
Позиция Лапина не была однозначной. Уточнение «ново-» к определению «узбекский» указывала на то, что автор этого термина сам сомневается в удачности своего предложения.
А кроме того, Лапин, признав, пусть с оговорками, язык «сартов» узбекским, все-таки не решился самих «сартов» однозначно переименовать в «узбеков». Говоря об имени, он писал: «…Я говорю, что это нужно, пожалуй, для науки, как условный знак, а сама эта помесь во вновь выдуманном названии вовсе не нуждается…». Это последнее заявление заставляет задуматься о тех невысказанных мотивах, которыми руководствовался Лапин в своей критике Бартольда/Остроумова. Что означает «в выдуманном названии не нуждается»? Это не просто упрек в адрес ученого или чиновника, который навязывает свои конструкции населению Средней Азии. Это еще и явный намек на то, что национальная идентичность для туркестанских туземцев не играет принципиальной роли и что –
