href="ch2-414.xhtml#id22">[414].
В тезисах Остроумова обращают на себя внимание несколько положений. Во-первых, он отделяет этимологию слова «сарт» от собственно этнографической характеристики группы, которая этим именем называется. Сартом могут называть любого оседлого жителя, признает исследователь, но это не отменяет того факта, что существует население с определенными чертами образа жизни, со своим языком и психологическим портретом, и у этого населения только одно общее имя – сарты. Смотря в будущее, утверждал Остроумов, и даже подталкивая процессы осознания себя единым целым, вполне можно рассчитывать, что эта неоформленная масса превратится в полноценный народ. Таким несколько демагогичным способом автор дал ответ тем, кто не видел в термине «сарт» нужды и предлагал исключить его из этнографического словаря[415].
Во-вторых, Остроумов настойчиво стремится подчеркнуть то обстоятельство, что сарты – народ смешанного происхождения, т. е. не иранцы и не тюрки. Больше не надо спорить о том, являются ли сарты на самом деле таджиками или их надо отнести к одному из подразделений тюркской общности[416]. Признаки – тюркский язык и оседлый образ жизни – не противостоят друг другу, а взаимодействуют и образуют новый народ, не таджиков и не узбеков, с противоречивыми чертами культуры и психологии.
В 1890 г. к проходившей в Ташкенте сельскохозяйственной и промышленной выставке Н.П. Остроумов опубликовал 1-й выпуск книги «Сарты»[417]. Автор повторил и расширил свои экскурсы в историографию, которые он начал в 1884 г. Вывод был тот же: «…Β этнографическом отношении сарты представляют собою тип смешанный, происшедший от слияния древнего иранского населения Туркестана с позднейшими завоевателями и поселенцами тюрко-монгольского племени…»[418]. На вопрос, заданный еще в 1884 г. и воспроизведенный шесть лет спустя, «можно ли современный тип сарта считать типом в этнографическом смысле?», Остроумов ответил в книге «Сарты» новой главой «Общая характеристика сартов» с подробным описанием особенностей сартов, стремясь доказать, что они имеют единое «физическое строение, умственные способности и характер»[419].
В 1-м выпуске Остроумов при описании сартов указывал прежде всего на негативные черты и пороки, подчеркивая при этом, что «….Лицемерие, притворство, хитрость и корыстность, без сомнения, развились у сартов под влиянием дурного правления завоевателей…»[420]. Однако завершил автор на мажорной ноте: «…Сарты – народ с будущим; их культурные способности не должны подлежать сомнению. Не должно также сомневаться, что и дурные, несимпатичные черты их народного характера со временем сгладятся и изменятся к лучшему под русским влиянием…»[421]. Доказательством или иллюстрацией реальности этих надежд служат рассказы, составившие почти половину книги, о тех или иных представителях «туземного» общества, которые позитивно отнеслись к русской культуре и языку, и о мероприятиях власти, делающей первые шаги по просвещению сартов и их сближению с русскими.
Нельзя не заметить, что у этого, на первый взгляд, сугубо этнографического, научного интереса Остроумова к сартам существовал более широкий – идеологический и политический – контекст, о котором упомянутый выше Роберт Джераси написал превосходную книгу «Окно на Восток»[422]. Еще в середине XIX в. преподаватель Казанской духовной академии и Казанского университета, очень влиятельный консервативный мыслитель Николай Иванович Ильминский[423], учитель Остроумова, сформулировал точку зрения, согласно которой формирование широкой исламско-татарской общности представляет серьезное препятствие на пути интеграции или даже ассимиляции нерусского населения Поволжья в общерусскую народность. В числе способов противодействия формированию внутри империи широкой исламско-татарской общности Ильминский рассматривал поддержку разного рода локальных идентичностей, прежде всего кряшен (тюркоязычных христиан), небольших немусульманских народностей (чувашей, удмуртов, марийцев и др.) и слабо мусульманизированных, как считалось, казахов, которые находились под сильным культурным и прозелитическим влиянием татар. В числе мер такой поддержки казанский профессор предлагал обучение на родных языках и перевод этих языков на кириллицу. Данная образовательная программа, которая получила название «система Ильминского», стимулировала более широкий интерес к истории и этнографии упомянутых народностей, акцентирование нетюркских и неисламских элементов в их культуре[424].
Правда, Н.И. Ильминский крайне скептически смотрел на возможность быстрого сближения русских с татарами-мусульманами и был скорее противником привития им европейского образования, видя в этом опасность объединения и усиления татаро-мусульманского сообщества[425]. В этом Джераси видит одну из причин сравнительно небольшого интереса к этнографии татар. Здесь и возникает вопрос о том, как соотносятся довольно пессимистичные планы Ильминского в отношении татар с некоторым оптимизмом Остроумова в отношении сартов. Если взглянуть на сартов как некий среднеазиатский аналог татар (а такой взгляд был достаточно популярен, когда речь, например, шла об исламизации киргизов-кочевников, о чем я говорил в начале этой статьи), то отношение Остроумова к просвещению сартов выглядело бы противоположным тому, что отстаивал Ильминский. Именно такой вывод сделал Р. Джераси. Однако если допустить, что Остроумов не ставил знак равенства между сартами и татарами, а напротив, рассматривал сартов в качестве общности, которая по причине своего смешанного происхождения и патриархального уклада отличалась от татар и могла в свою очередь сама стать жертвой более агрессивного и фанатичного татаро-мусульманского элемента, то в этом случае применение, хотя бы частичное, к сартам всех тех соображений и аргументов, которые Ильминский обращал к кряшенам, малым поволжским народностям и казахам, выглядело вполне естественным и последовательным[426].
Я полагаю, что в позиции Остроумова не было полной ясности и, по-видимому, имела место некоторая эволюция от отождествления сартов с татарами к различению их между собой. Одним из переломных этапов в этой эволюции стали, возможно, 1892 и 1893 гг., когда Остроумов познакомился с идеями крымского татарина Исмаила Гаспринского, который предложил проект модернизации и реформы просвещения мусульман Российской империи на основе ислама и татарско-турецкой идентичности[427]. Ученик Ильминского увидел в этом новом движении (которое получило название «джадидизм») угрозу российским интересам и реальную альтернативу планам власти по постепенному, через просвещение, сближению туркестанских туземцев с русскими[428]. Это не могло не укрепить Остроумова в его стремлении оградить сартов от татарского влияния и дать в руки местной элиты инструменты для создания собственной идентичности.
Во 2-м и 3-м выпусках «Сартов» (1893, 1895 гг.)[429], посвященных сказкам, пословицам и загадкам, Остроумов уже четко различает «древнюю, народную» культуру сартов и ислам, который был «настойчиво», часто силой, им навязан. Он писал: «…Β настоящее время мы знаем сартов-мусульман…, но история знает сартов гораздо ранее…»[430]. Сама по себе их «первоначальная форма народной жизни» («народный характер», «народный быт», «народная мудрость», «народный взгляд», «народный язык» и пр.) – чистая, искренняя, живая, талантливая, трудолюбивая, способная к развитию. Но книжный ислам за долгие столетия деспотического мусульманского правления сумел подчинить себе многие стороны культуры и сознания сартов, привить им отрицательные черты,
