Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 122
Глава 10
На крыльях муссона
Более двух тысячелетий навигация в Индийском океане зиждилась на том простом факте, что суша нагревается и остывает быстрее воды.
Каждый сентябрь, когда из-за наклона земной оси Северное полушарие уходит дальше от солнца, огромное Тибетское плато быстро теряет тепло. В свою очередь, воздушные массы над материком охлаждаются и опускаются вниз, создавая огромную область высокого давления. Индийский океан хранит тепло много дольше, а поскольку теплый воздух поднимается и оставляет по себе пустоту, туда устремляется холодный воздух, стекая вниз над равнинами Северной Индии. Под конец года парусные корабли, покидающие Индию, уносит на северо-запад к Аравии и Африке регулярный и надежный северо-восточный ветер.
С приближением лета, когда солнце поднимается в небе, пустыни, равнины и плато Северной и Центральной Индии быстро достигают обжигающих температур [351]. Жар создает область низкого давления, которая затягивает в себя холодный, богатый влагой океанский воздух. Юго-западные ветра поднимаются к маю и проносятся по субконтиненту в июне, утягивая за собой скопления грозовых облаков, низко нависающих над землей. Когда воздушная масса с ревом наталкивается на стену Западных Гат на юге Индии, а затем на величественные Гималаи на северо-востоке, облака вынуждены подниматься, влага конденсируется, и проливные дожди превращают иссохший песок и почву в поля плодородной жижи. Через три месяца ветра меняют свое направление, и цикл повторяется сначала.
Зимний муссон (это слово происходит от арабского mawsim, что означает «время года») диктовал торговый календарь большей части мира – от рынков Александрии до ежегодных ярмарок на севере Европы. Но чтобы вообще попасть в Индию, требовались более точные расчеты. Египетский или арабский купец, желающий привезти свои товары на рынок за возможно более короткий срок, должен был отплыть на последней стадии северо-западного муссона и вернуться три или четыре месяца спустя. Однако такой муссон позднего лета мог обернуться смертельно опасным союзником. В сороковых годах XV века персидского посла Абд ар-Раззака, который задержался в Ормузе до второй половины муссона, парализовала сама мысль о бурях, рвущих на части арабские корабли и превращающих их в легкую добычу для пиратов:
«Едва до меня донесся запах судна и мне представились все ужасы моря, я упал в глубокий обморок, и на протяжении трех дней одно только дыхание указывало, что во мне еще теплится жизнь. Когда я немного пришел в себя, купцы, бывшие близкими моими друзьями, в один голос вскричали, что время навигации миновало и что каждый, кто выходит в море в такое время года, лишь сам виновен в собственной погибели, поскольку добровольно подвергает себя опасности… Перед лицом жестокой непогоды и неблагоприятных знамений судьбы сердце мое было раздавлено как стекло, а душа устала от жизни» [352].
Вместо того чтобы своевременно падать в обморок, можно было отплыть несколько раньше, пусть даже это означало, что придется пережидать летние муссонные ливни, из-за которых закрывались порты Юго-Западной Индии. По чистому везению – или, как будут утверждать португальцы позднее, с Божьей помощью – Васко да Гама покинул Африку в самый благоприятный момент.
На протяжении 23 дней команды не видели ничего, кроме лазурно-голубой воды, довольно быстро проносящейся мимо кораблей, а 18 мая дозорные завидели сушу.
С полуюта флагмана Васко да Гама взирал на Индию.
Штурман повел корабли прямо к горе Эли [353], массивному холму, на который штурманы Индийского океана традиционно ориентировались как на путевую веху. Десятилетием ранее Перу да Ковильян прибыл точно в это самое место, и, подобно предприимчивому лазутчику, да Гама направлялся в торговую империю пряностей – Каликут.
Вечером флотилия снова вышла в море, взяв курс на юго-юго-запад, чтобы обойти побережье. На следующий день корабли повернули назад к суше, но сильная буря помешала им определить, где они находятся. День спустя из густого тумана проступила величественная горная гряда, и штурман объявил, что португальцы всего в пяти лигах от цели своего похода.
Да Гама тут же выплатил ему обещанное вознаграждение и созвал экипажи для молитвы, «вознося прочувствованные благодарности Господу, благополучно приведшему их в давно желанное место» [354]. Молитвы вскоре уступили место празднованию. Если и было время распечатать бочки лучшего вина, сейчас оно настало.
Тем вечером перед самым закатом флотилия бросила якорь в полутора милях от берега, держась подальше от коварных с виду скал. Матросы сгрудились у борта и забрались на реи, чтобы рассмотреть получше. Перед ними сиял в лучах заходящего солнца полумесяц тонкого золотого песка длиной в полмили, к которому подступали кокосовые пальмы. С обеих концов залив защищало по скалистому мысу, а на утесе к северу высился старый храм. Это был райский уголок, и после почти года в море путешественникам он показался в точности Землей обетованной, как ее рисовали донесения путешественников [355].
Вскоре подошли четыре лодки, и матросы, смуглые как орех, и голые, если не считать небольших набедренных повязок, окликнули путешественников и спросили, откуда они приплыли. Среди туземцев нашлись рыбаки, которые вскарабкались на борт, чтобы предложить свой улов. Да Гама приказал своим людям покупать все, что им предложат, по цене, которую запросят, и рыбаки с сомнением кусали серебряные монеты, проверяя, настоящие ли они. Наградой командору стала информация о том, что его флотилия бросила якорь вблизи города под названием Каппад, который штурман перепутал с самим Каликутом.
На следующий день индусы вернулись, и да Гама послал с ними в Каликут дегредадо, говорившего по-арабски.
Пока бывшего преступника знакомили с двумя изумленными купцами из Туниса (без сомнения, на том основании, что они тоже проделали далекий путь с запада), флотилия переместилась к самому городу. Да Гама осмотрел окрестности. Широкую дугу залива окаймляли высокие кокосовые пальмы, клонившиеся как тростник под муссонными ветрами. За ними у подножия высоких холмов на мили раскинулся среди пышных пальмовых рощ сам Каликут.
Эмиссар вскоре вернулся и привел с собой одного из купцов. Путешественники быстро начали называть этого купца Монсаидом – так португальцы исказили его арабское имя.
Монсаид все еще не мог оправиться от шока, который испытал от появления европейцев в Индии – и к тому же тех, кого меньше всего тут можно было ожидать.
– Почему, – спрашивали он и его товарищ у нежданного гостя, – не послали своих людей король Кастилии, король Франции или Венецианская Синьория [356]?
– Король Португалии, – отвечал с сознанием долга тот, – им не позволил бы.
– Он поступает верно, – с удивлением ответили купцы.
Купцы отвели осужденного преступника в свой дом, чтобы перекусить хлебом с медом, а после Монсаид отправился посмотреть на корабли собственными глазами.
– Счастливое предприятие! – воскликнул он по-испански, едва поднявшись на борт. – Вам сопутствовала удача! Множество рубинов, множество изумрудов! Вы должны возблагодарить Господа, что он привел вас в страну таких богатств!
Вся команда уставилась на него, разинув рот.
«Мы были весьма изумлены, услышав такие речи, – записал Хронист, – ибо не ожидали услышать родной язык так далеко от Португалии». Несколько матросов разрыдались от радости. «Все они тогда соединились в смиренной и искренней благодарности Всемогущему, через чью милость и помощь им были дарованы такое великое счастие и такая удача» [357].
Да Гама обнял тунисца и усадил его рядом с собой. И не без надежды спросил, не христианин ли он.
Ответ разом стер глянец с положения вещей. Монсаид откровенно ответил, что он родом с побережья Берберии и приплыл в Каликут через Каир и Красное море. Он объяснил, что на родине встречал португальских купцов и матросов и они ему всегда нравились. Он сделает все, что в его силах, чтобы помочь.
Командор, слишком воодушевленный, чтобы позволить обескуражить себя новостям, поблагодарил его и пообещал щедро вознаградить. И добавил, что счастлив с ним познакомиться: должно быть, Господь послал его в преддверии великой миссии.
Разговор перешел на Каликут и его правителя – самутири, которого португальцы скоро стали называть заморином. Тунисский купец назвал его человеком большой доброты и чести, который с радостью примет посла чужеземного короля, особенно если у этого посла имеются ценные товары на продажу. Еще тунисец добавил, что заморин очень богат и что все его доходы происходят от пошлин, которыми он облагает торговлю.
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 122
