Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 105
положительно воспринял деятельность Горбачева, рассчитывая на обновление международных отношений после застоя семидесятых годов, советская политика не обернулась вмиг дружественной, что наглядно показал провальный саммит в Рейкьявике, проходивший той же осенью 1986 года. Международная помощь – проигнорированная в Чернобыле и сыгравшая огромную роль в Армении – отражает смену внешнеполитических настроений Советского Союза и пере оценку политики изоляционизма при ликвидации последствий серьезной трагедии.
В долгосрочной перспективе на действия властей в Чернобыле повлиял и всплеск в середине восьмидесятых межэтнических конфликтов. Национализм – в том числе и русский национализм – уходил корнями в середину шестидесятых годов, так что чернобыльская трагедия грянула как раз тогда, когда почва дружбы народов дала трещину – «друзья» переставали «дружить». К 1987 году на поверхность выплеснулся глубочайший армяно-азербайджанский конфликт вокруг Нагорного Карабаха. Летом того же года в столице Латвийской ССР Риге прошли первые массовые демонстрации за независимость. Так что вскоре выяснилось, что найти в Чернобыле единый подход не удастся, ведь даже в триумвирате ведущих республик – РСФСР, Украинской и Белорусской ССР – каждая старалась действовать по-своему. В чаду подобной неразберихи, под натиском редколлегий и издательств, ученые наконец также присоединились к общественной дискуссии, как направленной против отдельных учреждений, так и в целом призывавшей к усилению протестных движений. Пока партийное руководство пыталось контролировать ликвидационный процесс, Чернобыль оказался втянут в сложнейший клубок переплетающихся между собой проблем.
Несмотря на страшный взрыв и нерасторопность чиновников, мгновенная реакция на катастрофу не составляла проблемы для советских властей: в апреле 1986 года еще не было ни протестующих ученых, ни гневных выступлений в печати, так что правительство вполне могло позиционировать взрыв реактора как очередной грандиозный вызов советской инженерии. На тот момент – в так называемую аварийную фазу, то есть начиная с момента взрыва и до завершения возведения саркофага в ноябре того же года, – советские власти решали классические управленческие и инженерные проблемы [Hériard-Dubreuil, Ollagnon 2004: 59–60]. Ликвидация пожара в машинном зале, эвакуация Припяти и возведение саркофага – все это были традиционные меры авторитарного государства: в случае аварийной ситуации органы центральной власти мобилизовали невероятные ресурсы и преодолевали тысячи километров без оглядки на человеческие потери, чтобы в конце концов взять ситуацию под контроль. Советские власти подверглись яростной критике за промедления с эвакуацией Припяти, когда уже было известно о взрыве; тем не менее, когда решение было принято, оно осуществлялось четко и эффективно. Для строительства саркофага над выброшенной из шахты активной зоной реактора требовались огромные ресурсы и организационные мероприятия – к чему авторитарное государство было вполне готово. К сожалению, пытаться таким образом «укрыть»[473] поврежденный ядерный реактор, чтобы ограничить выброс радиации, – это все равно что отправить в тюрьму диссидента в наивной надежде, что подпольный самиздат перестанет распространять его идеи.
На аварийной стадии проходила мобилизация волонтеров, которые массово отправлялись в Чернобыль на помощь в проведении самых опасных мероприятий, практически гарантировавших облучение. В официальной риторике героизм советских граждан отражал могучую добрую волю оказать помощь в час испытаний; словом, добровольческая деятельность была очередным поводом для советских властей представить своих граждан к награде «За героизм» [Marples 1988: 152]. Но, как и у медали, оборотная сторона имелась и у героизма.
Официальные награды вполне соответствовали авторитарной атмосфере государства, но слабо отражали точку зрения награждаемых ими. Примечательно, что в публикациях Академии наук Украины и «Книгах памяти» все внимание уделяется лишь аварийной фазе чернобыльских событий. В отличие от прочих чрезвычайных ситуаций, когда первичные спасательные меры осуществлялись уцелевшими из числа местного населения, в данном случае важнейшие мероприятия должно было проводить само государство ввиду чрезмерных масштабов катастрофы, не позволявших справиться с ней на местном уровне [Wenger 1978: 35].
В 2004 году НАНУ (Национальная академия наук Украины) опубликовала сборник воспоминаний самых разных участников и очевидцев событий на Чернобыльской АЭС. В новой, независимой Украине ученым больше не нужно было следовать советским сценариям, так что их воспоминания уже куда меньше были завязаны на Москве, чем в прежние годы[474]. Вместо осуждения московской реакции – десятилетиями обличаемой в работах на всех языках – в этих рассказах защищаются действия Академии наук Украины, причем особо подчеркивается независимость местной научной школы. Как отмечают историки, занимающиеся данным вопросом, память – вовсе не стабильный феномен, подразумевающий объективное понимание исторического прошлого, а феномен подвижный, подверженный изменениям в свете новых переживаний. Воспоминания украинских ученых следует рассматривать, держа в уме вышесказанное, хотя весьма показательно, что советская максима о «сильной научной школе» так или иначе сохраняется в основании их рассказов.
В духе советских героических повестей ученые рассказывают о самоотверженной преданности коллег по цеху, об искренней приверженности научным принципам и о потерях в их рядах. Тогдашний первый вице-президент АН УССР И. К. Походня в заголовке своих воспоминаний утверждает, что «все оценили героическую работу наших ученых» [Походня 2004]. Комиссии, учрежденные академией, «быстро завоевали уважение среди жителей республики» и координировали свои действия с советским руководством [Походня 2004: 434][475]. Походня подчеркивает героическую работу украинских ученых по перезапуску оставшихся в Чернобыле реакторов, хотя вскоре после этого Украинская академия наук стала ярым поборником альтернативных источников энергии. В конце лета инженеры выявили неисправности в других энергоблоках, которые необходимо было устранить. В этой героической повести «остановить ученых» было не под силу «даже радиоактивному фону» [Походня 2004: 438]; все блоки были отремонтированы и готовы к запуску[476]. Присутствует в воспоминаниях Походни и критика – он признает несовершенство как техники, так и некоторых процедур, однако очевидно его желание рассказать именно о достижениях академии наук, что сближает его версию с официальной советской 1986–1987 годов.
Показательно, что воспоминания украинских ученых охватывают героическую фазу, когда требовался новаторский научный подход в вопросах о предотвращении распространения радиации, дезактивации воды и решении прочих научных проблем. Куда меньше их волновали вопросы эвакуации окрестных деревень, а также жителей населенных пунктов, в эвакуационную зону не включенных, которые сетовали, что ученые никак не решат насущные проблемы населения.
Сотрудники академии в своих рассказах приводят многочисленные примеры героизма, связывая героические поступки отдельной личности с более общей установкой Советского государства на победу над катастрофой. Подобная связь прослеживается в воспоминаниях, написанных как по-русски, так и по-украински. Как пишет Походня, они, бывало, шутили, вспоминая с коллегами то время, что, работай они всегда с той же самоотдачей, давно уже жили бы при коммунизме [Походня 2004: 434]. Этот научный героизм был выдержан в классических военных тонах: задания исполнялись в манере, чуждой «мирному времени», все нужное поставлялось без лишней бумажной волокиты, а коллектив
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 105
