Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 96
Гитлер в конце 1938 г. не оставил ни йоты сомнений по поводу перспектив отношений с СССР: «Особенно важен для разгрома России вопрос времени… Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена и когда русским приходится преодолевать большие трудности в военной промышленности, созданной с посторонней помощью»[507].
«Тем не менее и сейчас нельзя недооценивать русских. Поэтому немецкое наступление должно вестись максимальными силами. Ни в коем случае нельзя допустить фронтального оттеснения русских. Поэтому необходимы самые решительные прорывы»[508].
Характерно, что и в советском внешнеполитическом ведомстве произошли принципиальные изменения. Сталин не остановился перед снятием Литвинова с поста наркома по иностранным делам и заменой его Молотовым, до этого назначения возглавлявшим Комиссию обороны Политбюро. Это случилось в начале мая 1939 г.
Позиция советского военного ведомства основывалась на двух, молчаливо принимаемых, допущениях. Во-первых, военное планирование исходило из предпосылки, что хотя потенциальным противником может оказаться любая комбинация империалистических держав, реальными мишенями для Красной армии могут быть только лимитрофы и ей нужно готовиться пройти их «крест накрест»[509].
Таким образом, наркомат обороны был ориентирован (и ориентировал других участников выработки внешнеполитических решений) на подыскивание оправданий для своей агрессивной позиции в отношении соседних стран. Во-вторых, военные исходили из того, что любая неподконтрольная им сила может оказаться враждебной. Стремление Польши избежать преждевременной конфронтации с Германией и СССР и превращения своей земли в поле их столкновения оказывалось достаточным основанием для того, чтобы считать ее разгром первоочередной задачей Красной Армии.
Наконец, основой военных приготовлений являлся изоляционизм, исключавший учет интересов других государств: «Войне противостоит только Советский Союз, только мы и наша славная Рабоче-Крестьянская Красная армия»[510], – постулировал нарком обороны Ворошилов.
Смыслом деятельности молотовского Наркоминдела стало выяснение наиболее благоприятных внешнеполитических условий для военного насилия, с которым отныне отождествлялись интересы СССР. Понятие «безопасность» утратило свою соотносимость с интересами других участников международной жизни: согласно сталинскому определению, «безопасность есть безопасность СССР»[511]. В отношениях военного ведомства и НКИД установился альянс совместного противостояния всему миру в интересах извлечения скорых выгод – альянс, поддерживаемый непосредственным контролем Сталина и его директивами.
Этот политико-военный симбиоз отчетливо проявился летом 1939 г. в «торге» СССР с европейскими державами, когда эстафета ведения переговоров передавалась от НКИД к НКО и обратно, Ворошилов вел диалог с англо-французской делегацией, а Молотов с МИД Германии. Осью, вокруг которой вращались эти переговоры, являлась отнюдь не проблема участия СССР в мировом конфликте против Германии, а обеспечение условий для советской оккупации соседних государств силами возможных партнеров Москвы.
Итак, во второй половине 30-х гг. у Сталина оставалось все меньше возможностей для политических игр с Германией. Точнее, какого-либо выбора у него уже не было. Отношения двух стран, претерпевшие значительные изменения – от военно-политического и промышленно-технологического сотрудничества до противостояния, – нуждались в радикализации.
Агрессор захватывал страны одну за другой, и Сталин все-таки должен был сделать окончательный выбор в своей германской политике. Нацистская Германия превратилась в основной очаг военной угрозы для СССР. Между обеими странами велась усиленная идеологическая и пропагандистская война. В то же время обе стороны пытались найти взаимоприемлемую формулу временного сосуществования – Гитлеру важно было развязать себе руки для начала военных действий на территориях, расположенных западнее России.
Советско-германские переговоры лета 1939 г. свидетельствуют, что главенствующей заботой Москвы являлась реализация ближайших военно-территориальных интересов, понимаемых как расширение периметра своего контроля. Политическая же проблема выбора союзника определялась в первую очередь тем, какая из противостоящих группировок предоставит СССР карт-бланш на осуществление диктата и насилия в отношении сопредельных стран.
Именно потому был найден выход – подписание пакта о дружбе и ненападении между СССР и фашисткой Германией, положившего начало Второй мировой войне и вошедшего в историю как Пакт Молотова-Риббентропа.
После переговоров на уровне послов и министров Гитлер и Сталин обменялись телеграммами.
Телеграмма Гитлера от 20 августа 1939 г.:
«Господину Сталину, Москва
1. Я искренне приветствую подписание нового германо-советского торгового соглашения как первую ступень в перестройке германо-советских отношений.
2. Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение прошлых столетий. В этой ситуации имперское правительство решило действовать в полном соответствии с такими далеко идущими изменениями.
3. Я принимаю проект пакта о ненападении, который передал мне ваш министр иностранных дел, господин Молотов, и считаю крайне необходимым как можно более скорое выяснение связанных с этим вопросов.
4. Я убежден, что дополнительный протокол, желаемый советским правительством, может быть выработан в возможно короткое время…
5. Напряженность между Германией и Польшей стала невыносимой. Поведение Польши по отношению к великим державам таково, что кризис может разразиться в любой день. Перед лицом такой вероятности Германия в любом случае намерена защищать интересы государства всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.
6. По моему мнению, желательно, ввиду намерений обеих сторон, не теряя времени вступить в новую фазу отношений друг с другом. Поэтому я еще раз предлагаю принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, самое позднее в среду, 23 августа….
Адольф Гитлер»[512]
21 августа 1939 г., Сталин лаконично ответил Гитлеру:
«Канцлеру Германского государства господину А. Гитлеру Я благодарю вас за письмо.
Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами.
Народам наших стран нужны мирные отношения друг с другом. Согласие германского правительства на заключение пакта о ненападении создает фундамент для ликвидации политической напряженности и для установления мира и сотрудничества между нашими странами.
Советское правительство уполномочило меня информировать вас, что оно согласно на прибытие в Москву господина Риббентропа 23 августа.
И. Сталин»[513]
23 августа 1939 г. Риббентроп прибыл в Москву. В тот же день состоялась его первая трехчасовая беседа со Сталиным и Молотовым в присутствии германского посла фон Шуленбурга. Ее результатом стала ратификация на внеочередной сессии Верховного Совета СССР (31 августа) советско-германского договора о ненападении.
Сталину было важно оттянуть начало войны. «Мы знали, что война не за горами, что мы слабее Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать – до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали…»[514], – уже после войны признался Молотов. При разборе дела Берии в 1953 г. выяснилось, что Сталин, Берия и Молотов обсуждали вопрос о капитуляции. Они договорились между собой отдать немцам Прибалтику Молдавию и часть других республик[515].
Выступая на сессии, Молотов заявил:
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 96
