тогда, ни впоследствии никто не мог сказать ничего ясного, определенного относительно совершивших это дело (VI, 60). И слова его остаются в силе и теперь: дело так и осталось в сущности темным, загадочным [297]. Не важны действительные виновники, но важны и в высшей степени характерны его непосредственные последствия – то настроение, которое вызвано было им в Афинах, то, как его использовали вожди партий, и конечный результат – бегство Алкивиада.
Но кто был повинен в устранении Алкивиада и кто использовал процесс гермокопидов, олигархи или демократы? Полагали раньше, что олигархи [298]; теперь видят здесь интригу демократов [299]. Действительно, жертвой доносов были большей частью олигархи, а главные руководители процесса принадлежали, как мы видели, к демократической партии. Но среди них были такие подозрительные демократы, как Писандр, вскоре перешедший в лагерь олигархов, или Харикл, деятельный член следственной комиссии, а впоследствии крайний олигарх и один из Тридцати тиранов. Наконец, обвинителем Алкивиада явился аристократ – Кимонов сын Фессал. Таким образом, есть основание думать, что заодно с демократами тут действовали и некоторые тайные или явные олигархи и аристократы: для них Алкивиад был ненавистен и стоял им на дороге так же, как и истым демагогам. Характерно и то, что афинская демократия явилась такой ревностной защитницей святынь, что обвинение против Алкивиада касалось религии, которая в те времена тесно связана была с государством, и что действующими лицами мы видим тут не только демагогов, но и Эвмолпидов, Кериков, или Глашатаев, и элевсинских жрецов.
Как бы то ни было, но последствия дела гермокопидов были тяжелые для Афин: они способствовали гибельному исходу Сицилийской экспедиции и падению афинского могущества. Афиняне оттолкнули от себя такую личность, как Алкивиад, который, пылая местью, отправился теперь к их врагам – в Спарту. В ответ на заочный смертный приговор, произнесенный над ним, Алкивиад жаждал показать афинянам, что «он еще жив».
В связи с делом гермокопидов находится и одна ограничительная мера того времени: по предложению Сиракосия, запрещено было поименно осмеивать в комедии, быть может, чтобы не возобновлять в памяти процесса гермокопидов и не выводить прикосновенных к нему лиц. И вот когда еще так свежи были впечатления от этого процесса и афинский флот находился в Сицилии, Аристофан пишет свою самую фантастическую пьесу – «Птицы» (414 г. до Р.Х.), где нет прямых указаний на все, только что пережитое Афинами, но где мы все-таки находим и косвенные политические намеки, и некоторые черты исторической действительности. Псефизма Сиракосия недолго, впрочем, оставалась в силе.
В 415 г. афиняне не успели предпринять в Сицилии что-либо решительное; лишь весной 414 г. приступили они к осаде Сиракуз. Они взяли возвышенность Эпиполы, находившуюся к западу от города, стали отсюда возводить стены по направлению к морю, чтобы совершенно окружить и отрезать Сиракузы, и уже почти достигли своей цели, как вдруг явился из Спарты на помощь сиракузянам Гилипп и дал делу совсем иной оборот. Эпиполы были им взяты, укрепленная линия афинян прервана, Сиракузы избавлены от опасности быть совершенно отрезанными. Афиняне сами очутились теперь, скорее, в положении осажденных, а тут приближалась зима. Никий, оставшийся единственным начальником афинского войска, после того как еще раньше у Сиракуз пал Ламах, сообщает в Афины об истинном положении дел, ввиду которого необходимо или отозвать обратно экспедицию, или снарядить еще вторую, с не меньшим числом кораблей и войска, чем первая, с соответствующими денежными средствами, а его, больного, просит заменить кем-либо другим. По получении этих известий в Афинах решено было экспедиции не отзывать, осаду Сиракуз продолжать и в подкрепление Никию послать новый флот и войско под начальством Демосфена. Эта вторая экспедиция мало чем уступала первой: она состояла из 73 триер (из которых афинских было более 50), с 5000 гоплитов и многочисленным отрядом легковооруженных, пращников, стрелков из лука. Общее число участников в ней доходило до 20 000, из которых афинских граждан было не менее 3000. И за этим флотом следовало большое число различных судов с провиантом и пр.
Мир между Афинами и Спартой был уже формально нарушен, и когда снаряжалась вторая афинская экспедиция в Сицилию, спартанцы, под предводительством царя Агиса, вместо того чтобы вторгаться в Аттику на короткое время, по совету Алкивиада, заняли в ней Декелею, укрепили ее и поставили там гарнизон (413 г.). Декелея находилась на южном склоне хребта Парнета, на полпути из Афин к беотийской границе. Она служила для спартанцев удобным наблюдательным пунктом, откуда они могли вести войну, делая набеги и держа страну в блокаде [300]. Афиняне несли большие потери. Обработка земли сделалась очень затруднительной, за исключением ближайших окрестностей города и наиболее отдаленных частей страны. Скот погиб. Большая часть оливковых деревьев была вырублена. Целые полосы прежде возделанной земли превращались в пустыри. Занятие спартанцами Декелеи отразилось и на промышленности. Около 20 000 рабов, преимущественно ремесленников, перебежали к неприятелю. Многие жители Аттики спасались в город. Но и сами Афины находились как бы в осадном положении. День и ночь приходилось сторожить городские стены. Прямое сообщение сухим путем со многими пунктами было прервано. Доставка жизненных припасов с Эвбеи, производившаяся прежде кратчайшей дорогой по суше, через Декелею, теперь шла морем вокруг Суния и стоила дорого. Между тем Афины нуждались в привозе всяких припасов. Уменьшились многие заработки, а также число судебных дел, следовательно, и плата судьям. Афиняне лишились аренды с Лаврийских рудников, так как пришлось приостановить разработку этих рудников ввиду близости неприятеля.
Под конец Сицилийской экспедиции афиняне крайне нуждались в денежных средствах. По мере того как война расширялась, увеличивались расходы, а доходы уменьшались. Казна была истощена, кроме резервного фонда в 1000 талантов, считавшегося до известной степени неприкосновенным. Прибегнуть к усиленному прямому обложению, к эйсфоре, было невозможно, так как многие из состоятельных лиц и без того были частью разорены, частью чрезмерно обременены разными повинностями, литургиями. Увеличить еще более форос с союзников тоже в тот момент представлялось затруднительным. И вот в финансовой системе Афин произведена была перемена (413 г.) [301]: форос был отменен и заменен «двадцатиной», косвенным налогом или пошлиной, которая взималась в союзных городах в размере 5 % стоимости ввозимых и вывозимых товаров. Пошлина эта существовала до конца войны.
Между тем в то время, когда новый афинский флот и войско под начальством Демосфена плыли в Сицилию в подкрепление Никию, положение афинян у Сиракуз еще более ухудшилось. Сиракузяне успели построить корабли и достигли победы над афинянами даже на море. Но вскоре после этого прибыл Демосфен с эскадрой. Исход предприятия зависел от того, удастся ли вновь овладеть возвышенностью Эпиполы, господствовавшей над городом; но попытка Демосфена взять эту возвышенность не удалась. Предприятие афинян оказывалось безнадежным; к тому же местность была низменная, и люди болели. Единственным благоразумным решением, по мнению Демосфена, было поспешить с отступлением от Сиракуз, пока не поздно, пока выход из гавани еще не заперт. Но Никий колебался. Он не решался отступить без постановления афинского народа; он опасался нападок ораторов в народном собрании, обвинений в том, что они, стратеги, отступили, будучи подкуплены; зная, как он утверждал, нрав афинян, Никий предпочитал остаться и погибнуть от врага, нежели сделаться жертвой постыдного и несправедливого обвинения. К тому же он не терял надежды на взятие Сиракуз, рассчитывая там на партию, готовую предать город афинянам. Между тем время проходило, и Гилипп даже успел ввести подкрепления в Сиракузы. Тогда и Никий дал согласие на отплытие из Сицилии.
