Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 139
На волне репрессий, наконец, сформировался значительный слой молодых выдвиженцев. Заняв освободившиеся руководящие посты на всех уровнях партийно-государственной и хозяйственной пирамиды, они делали небывалые, головокружительные карьеры. Никто и никогда не смог бы доказать молодой «номенклатуре», что время ее стремительного восхождения было на самом деле временем произвола и преступлений. Благополучие на фоне террора всегда воспринималось с особой благодарностью.
Даже учитывая все эти факторы, было бы наивно однако отрицать, что восприимчивость поколения 1930-х годов к официальным версиям террора являлась в значительной мере результатом самого террора. Всякие сомнения в справедливости происходившего были просто смертельно опасны. Рассуждая в более свободные времена о мироощущении поколения 1930-х гг., писатель А. Письменный в статье под заголовком «Я искренне верил Сталину…» привел такие наблюдения: «В те годы было несколько способов душевного существования или поведения. Перечислю четыре главных; вероятно, они не исчерпывают все возможности. Первый способ — выступить активным борцом против партии, а значит, и против Советской власти, потому что партия и Советская власть едины […] Второй способ существования […] остаться в стороне от всяких общественных интересов, замкнуться в равнодушии, превратиться в обывателя, с равным безразличием относящегося и к светлым, и к темным явлениям жизни […] Был третий путь — путь лицемерия. Это был весьма распространенный, но отнюдь не самый легкий путь. Не так просто, как кажется, постоянно делать вид, что участвуешь в общей работе, а то горишь на ней, а то и захлебываешься от энтузиазма […] Можно ли посчитать справедливым мое суждение или нет, но самым правильным, и если не сказать честным, то самым разумным, во всяком случае чистосердечным, был четвертый способ существования — слово «поведение» к нему неприменимо — поверить. Поверить в то, что идет ожесточенная классовая борьба, что остротой ее формы объясняются все странности, даже таинственности происходящего вокруг. Поверить, что Сталин отстаивает интересы простого народа и ведет широкую борьбу с врагами и оппозиционерами»[841].
Трудно сказать, насколько этот четвертый путь был действительно «чистосердечным». Но очевидно, что он был самым простым, и поэтому по нему шли очень многие. Для того чтобы выжить, нужно верить. Осознанно или неосознанно люди гнали от себя крамольные мысли, предпочитали не перегружать совесть раздумьями о многочисленных нестыковках официальной идеологии и жизни. Те же, кто вырывался из этого состояния, все равно опасались высказывать свои мысли вслух.
Все эти и многие другие обстоятельства переплетались, образуя сложную картину, в которой сливались воедино ложь и правда, реальные трудности жизни, объявленные результатом вредительства, и выходящий за всякие рамки рационального террор, отчаяние и вера в вождей, в советскую власть. Разобраться в этом калейдоскопе человеку 1930-х годов было непросто. Еще сложнее историку ответить на вопрос: верили ли современники в существование многих сотен тысяч «врагов» или, задавленные террором, делали вид, что верят? Несмотря на сравнительную немногочисленность и трудности интерпретации источников, характеризующих массовые настроения, в целом можно утверждать, что мы располагаем фактами, демонстрирующими различные типы отношения к режиму в условиях террора — от соучастия до открытых протестов. Соответственно, выводы историков в отношении этой проблемы определяются прежде всего тем, на какие источники они опираются.
Используя документы, отражавшие ход различных общественных кампаний периода террора (активов, собраний, заседаний партийных бюро первичных организаций и т. д.), историки, естественно, обращают внимание на факты соучастия населения в кампании выявления «врагов». «События в профессиональных союзах и на предприятиях демонстрируют […] динамичное взаимодействие […] между акциями руководителей партии и откликом рабочих и служащих. Террор включал в себя приказы и сигналы (сверху. — О. X.), но также миллионы активных агентов, которые превращали их в действия»[842] и т. д. Чтение многочисленных отвратительных стенограмм различных заседаний «общественности» в 1937–1938 гг. создало у современного историка такое эмоциональное представление о терроре. Эмоциональное потому, что не вполне ясно, о каких «миллионах агентов» идет речь. О тех, кто дружно голосовал на митингах или подписывал верноподданнические петиции? Очевидно, что вовсе не они «превращали в действия» решения Сталина о массовых операциях. Как вообще соотносились разоблачительные собрания и реальные аресты? Сколько из 1,6 млн арестованных в 1937–1938 гг. попали в руки НКВД благодаря активности «общественности»?
Очевидно, что для ответа на такие вопросы целесообразно исследовать не профсоюзные и партийные материалы, а следственные дела НКВД, т. е. документы, фиксировавшие реальные результаты террора, а не его пропагандистское сопровождение. Как показывают работы историков (к сожалению, пока немногочисленные), протоколы партийных, профсоюзных, комсомольских собраний, заявления партийных, профсоюзных групп и т. д. действительно включались в некоторые следственные дела как дополнительные компрометирующие материалы. Но, как правило, составление этих материалов инспирировалось (часто самими органами НКВД) уже после того, как аресты были проведены[843]. В общем, без дальнейшего исследования таких вопросов трудно соединить два потока террора, а именно: реальные репрессии и кампанию мобилизации «бдительности», потока связанных, но вряд ли буквально совпадающих.
До абсурдно крайних пределов трактовку народной лояльности и соучастия довел американский историк Р. Терстон. Вопреки очевидным фактам (например, о массовых операциях 1937–1938 гг.), уже известным, когда готовилась его книга, Терстон писал о терроре как о результате взаимодействия общества и сталинского государства (хотя и не смог объяснить, как это практически происходило), утверждал, что советский режим не слишком вмешивался в жизнь простых людей, а поэтому большинство не испытывало никакого страха и т. д. Эти и другие аналогичные заявления Терстона вызвали резкую критику. «Книга Терстона раздражает пренебрежением к фактам и поражает цинизмом в отношении жертв», — писал, например, немецкий историк М. Венер[844].
Не отрицая наличия заметной общественной поддержки террора (в том числе доносов) и необходимости изучения различных аспектов формирования «советской субъективности» в условиях сталинской диктатуры, историки отмечают вместе с тем ограниченность ис-точниковой базы и, соответственно, выводов ряда работ на эту тему. Уже более двадцати лет назад в споре с Терстоном о степени массового осознания реальностей террора Р. Конквест отмечал, что выводы Терстона о слабой осведомленности современников событий о терроре основывались преимущественно на мемуарных свидетельствах молодых людей из городских кругов, которые были особенно подвержены воздействию официальных доктрин, и скорее выиграли от репрессий, чем были их жертвами. Между тем большинство населения и жертв репрессий составляли совсем другие общественные слои, в частности крестьяне, настроения которых трудно учесть вообще[845]. Аналогичные наблюдения совсем недавно сделала немецкая исследовательница Ю. Херцберг по поводу утверждений И. Хельбека[846] о совпадении «частного» и «официально-общественного» в «советской субъективности». Отметив узость документальной базы (всего несколько дневников) этой в целом важной и интересной работы, Херцберг пишет: «Основной повод для сомнений дает склонность автора к обобщениям при том, что ряд источников, которые не вписываются в его схему, он оставляет за рамками исследования. Так, Хельбек просто отметает те дневники, авторы которых сознательно отказываются от новых (имеется в виду советских. — О. X.) ценностей […] На мой взгляд, исследование Хельбека значительно выиграло бы, если бы автор четче очертил пределы дискурса официальной пропаганды, который он “по умолчанию” считает едва ли не всемогущим. Возможно, разрыв между идеями и риторикой, принятыми в общественной сфере, и менталитетом “простых” людей оказался бы более заметен, если бы автор привлек источники, происходящие не только из центральных городов. Из четырех дневников, на которых он сосредотачивает внимание, три происходят из Москвы»[847].
Итак, две проблемы неизбежно возникают, когда историк пытается исследовать столь деликатную и плохо уловимую проблему, как настроения и мысли людей. Первая — на какие источники нужно опираться. Вторая — насколько репрезентативны эти источники. Банальный, но, видимо, единственно возможный ответ на эти вопросы состоит в том, что нужно учитывать всю совокупность доступных материалов и удерживаться от категорических односторонних суждений, построенных на отобранных, «удобных» доказательствах. Применительно к периоду «большого террора» важно отметить, что многочисленные факты доносов и активности «добровольных помощников» НКВД соседствуют в источниках с не менее многочисленными свидетельствами о недовольстве, резкой критике режима и даже попытках практического противодействия репрессиям. В качестве примера можно обратить внимание на такой массовый источник, как материалы исключений из партии.
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 139
