Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 141
под руководством Троцкого в редакции «Правды»; позднее, в 1918 году, именно Иоффе положил начало его дипломатической карьере83. В венской эмиграции он мог приобщиться к психоаналитическим интересам и знакомствам своих товарищей по «Правде». Однако ничего более определенного о психоаналитической деятельности нового вице-президента Русского общества мы не знаем. Позже Копп был послом в Японии и Швеции; в 1927 году он присоединился к троцкистской оппозиции. Во время избрания вице-президентом Русского психоаналитического общества он занимал должность уполномоченного Наркомата иностранных дел при Совете народных комиссаров, члена Коллегии НКИД. Это означало координацию внешнеэкономических, дипломатических и валютных операций правительства большевиков.
Можно предполагать, что участие Виктора Коппа в руководстве Психоаналитическим обществом имело организационный и оперативный смысл. Об этом свидетельствуют необычные связи между аналитической Москвой и аналитическим Берлином в 1923–1924 годах, – финансирование Государственного психоаналитического института в Москве берлинским профсоюзом, путешествие Отто и Веры Шмидт в Берлин и, наконец, сами выборы приехавшего из Берлина Коппа вице-президентом Общества. С его опытом в Берлине и Москве, Копп наверняка был связан с Максом и Наумом Эйтингонами и их меховыми предприятиями. В качестве вице-президента Русского психоаналитического общества Копп становился официальным партнером Макса Эйтингона, создавая тем самым легальный с западной точки зрения канал связи, который мог служить прикрытием для совместной деятельности совсем иного рода. В этой связи на разных этапах участвовали Троцкий, Иоффе, Наум Эйтингон и Отто Шмидт. Конечно, она была задействована не столько для скрытого финансирования международного психоаналитического движения (центром которого отчасти благодаря этому финансированию становится Берлин), сколько для иных, не до конца известных нам политических целей. Может быть, это была организационная и финансовая подготовка к предстоящей вскоре активизации троцкистской оппозиции.
Самоубийство интеллигенции
Эйтингон был далеко не единственным интеллектуалом, который принял участие в преступлениях сталинского режима за границей. В них участвовали и люди более знаменитые, и люди, вовсе не связанные с Россией. Под руководством Наума Эйтингона вооруженное нападение на Троцкого осуществлял мексиканский художник Давид Сикейрос, а чилийский поэт Пабло Неруда был уволен с дипломатической службы за то, что соучаствовал в этом покушении. Лев Седов и Игнатий Рейсс были убиты при непосредственном участии Марка Зборовского, антрополога, работавшего с Маргарет Мид, впоследствии выдавшего американцам сеть агентов КГБ и за это помилованного84.
Сергей Эфрон, писатель и муж Марины Цветаевой, евразиец по убеждениям, тоже участвовал в делах группы Наума Эйтингона. На его совести убийство Рейсса, он принимал также участие в деле Миллера. Эфрону удалось бежать в СССР, о чем он мечтал десятилетиями жизни в эмиграции. На родине он через некоторое время был арестован и погиб. Цветаева, скорее всего узнавшая о занятиях своего мужа лишь после его отъезда, в Париже оказалась отверженной всеми эмигрантскими кругами. Никто не хотел общаться с женой большевистского агента. Только жившая в Париже кузина Эйтингона пришла ей на помощь85. В конце концов и сама Цветаева, гениальный поэт и человек абсолютной порядочности, тоже – добровольно! – вернулась в СССР, к своему мужу-убийце и под власть убийц.
Судьба Цветаевой, отдавшей свою свободу и пришедшей к неизбежности самоубийства, символична для поколений русских интеллектуалов. Иван Павлов писал: «Можно без преувеличения сказать, что прежняя интеллигенция частию истребляется, а частию и развращается»86. Но интеллигенция России сама творила свою судьбу, и она, а не некие внешние силы ответственна за свою гибель. Это свидетельствовали люди, политическая репутация которых осталась безупречна. Бердяев называл русскую революцию самоубийством русской интеллигенции87. А вот что со свойственной ей ясностью писала Нина Берберова: «Теперь я вижу, что уничтожение пришло не прямым путем, а сложным, через некоторый расцвет; что ход был не так прост через это „цветение“, что некоторые люди и цвели, и гибли, и губили других, сами этого не сознавая». Приводя этому несколько примеров, Берберова выбирает из сотен возможных фамилий как раз те, которые фигурируют и в нашей истории – Троцкого, Воровского, Пильняка88.
Никакие теории не помогут нам понять, как мог Макс Эйтингон, человек, любивший Фрейда и им любимый, добившийся успеха в сложном и точном деле психоанализа, все время бывший на виду и окруженный тонкими и изощренными людьми, – как мог он совмещать в своей душе столь несовместимые мотивы. Предположения, однако, возможны. Эйтингон с сочувствием относился к большевистской России; есть свидетельство, что он уговаривал Фрейда отказаться от одного текста, который считал антисоветским89. Аарон Штейнберг вспоминал о том, что в «психоаналитическом салоне» Эйтингона в Берлине популярны были идеи «духовной революции»; частыми гостями были там евразийцы и, в частности, их идеолог Петр Сувчинский90. С другой стороны, Джонс сообщает, что в середине 20-х годов Эйтингон был истым германофилом. Тем в большей степени после своей вынужденной эмиграции он должен был ненавидеть нацистскую Германию.
Двигало ли им желание отомстить этой стране, которую он любил и которая столь жестоко и бессмысленно обошлась с ним и его делом? Вероятнее всего, он верил своему кузену, что деятельность того нужна, чтобы новая Россия могла противостоять новой Германии. Но может быть, Макс Эйтингон со своим аналитическим видением, широкими связями и исключительными организаторскими способностями сам был инициатором аферы, направленной первоначально на реализацию какого-то варианта «евразийской» идеи? Если так, то двойная игра Скоблина, напрямую общавшегося с Гейдрихом, перевернула его замысел.
Могло быть и иначе. В начале двадцатых годов Макс Эйтингон через посредство Виктора Коппа получал деньги на финансирование своих психоаналитических начинаний, а возможно, и сам помогал учреждениям московских аналитиков. Падение Троцкого и изменение характера режима должно было ликвидировать эти источники существования Эйтингона, так что пришлось сворачивать не только меховое предприятие, но и Берлинскую психоаналитическую клинику. Но история шла дальше. Гитлер рвался к власти и представлял прямую угрозу для Макса Эйтингона, его психоаналитического дела и для всех немецких евреев. Привыкший к двойной жизни и к духу финансово-политической авантюры, Эйтингон задействовал старые связи. В надежде противостоять фашизму он включился в рискованную игру, цели и средства которой не контролировал.
Но возможно, что все было проще. Деньги, потраченные на многое, в том числе и на начинания венских, берлинских, а теперь и палестинских аналитиков, должны были быть отработаны. У Наума Эйтингона, главы советской контрразведки, оказалось достаточно средств, чтобы принудить к преступлениям своего брата, главу международного психоанализа.
Сцена из жизни
В конце двадцатых и начале тридцатых годов крупнейший русский философ, а теперь политический беженец, живший в Париже, Лев Шестов нередко бывал в гостях у своего друга, психоаналитика Макса Эйтингона, на его вилле в шикарном
Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 141
