тем наличие лиц с высшим юридическим образованием в составе военно-полевых судов могло повлиять на их деятельность в нежелательном для правительства направлении. Вот почему военный министр поспешил разъяснить, что председателями военно-полевых судов должны быть «офицеры от войск, а не чины военно-судебного ведомства».
26 августа Николай II повелел военному министру объявить командующим войсками его требование о безусловном применении закона о военно-полевых судах. Вместе с этим командующие войсками и генерал-губернаторы предупреждались, что они будут лично ответственны перед «его величеством» за отступления от этого закона. Прошло две недели со времени издания закона, а в Санкт-Петербурге еще не было случаев назначения военно-полевого суда. Это очень не понравилось великому князю, родному дяде царя, главнокомандующему Санкт-Петербургским военным округом великому князю Николаю Николаевичу-младшему. Главное военно-судное управление довело до сведения П.А. Столыпина, что по мнению его высочества были «вполне подходящие случаи» для назначения такого суда[475].
6 сентября 1906 г. «генерал-губернаторам, главноначальствующим, губернаторам и градоначальникам» был разослан циркуляр П.А. Столыпина, который гласил следующее: «Беспримерное усиление революционной деятельности, выразившееся в целом ряде возмутительных покушений на должностных лиц, чинов полиции и воинских начальников, а также в попытках устройства вооруженных восстаний, ставит правительство в необходимость принять самые энергичные меры для борьбы с подобными злодеяниями. В этих видах, наряду с некоторыми другими распоряжениями, во всех местностях, где проявления революционного движения приняли особенно угрожающий характер, введены, по ходатайству о том местных начальств, положения об усиленной или чрезвычайной охране, а некоторые из означенных местностей объявлены даже на военном положении. Независимо от сего, признано необходимым законом, удостоившимся утверждения 18 минувшего августа, усилить наказуемость за революционную пропаганду в войсках и, наконец, высочайше утвержденным, 19 того же августа, Положением Совета министров генерал-губернаторам, главноначальствующим или лицам, облеченным их властью, предоставлено в местностях, состоящих на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, учреждать военно-полевые суды для суждения в них ускоренным порядком и с применением в подлежащих случаях наказания по законам военного времени таких преступных деяний, которые являются настолько очевидными, что нет надобности в их расследовании. Такие же суды по высочайшему повелению от 20 того же августа введены для лиц военного и военно-морского звания»[476].
Далее П.А. Столыпин продолжал: «Однако все эти меры не достигнут цели и останутся пустой угрозою, роняющею только авторитет власти, если начальствующие лица, обязанные применять их, не проявят самой решительной энергии в пользовании предоставленными им чрезвычайными полномочиями для борьбы с крамолою. Ввиду сего Совет министров возлагает… обязанность немедленно озаботиться организацией военно-полевых судов, для чего войти в сношение с подлежащим военным начальством (отд. I ст. 1 Закона 19 августа) относительно устройства судов и заблаговременного избрания имеющих войти в их состав лиц. Все предварительные по сему предмету распоряжения должны быть сделаны с таким расчетом, чтобы при первом же случае захвата виновного на месте преступления суд мог в указанные в сем законе сроки приступить к разбирательству дела и постановить приговор, а этот последний – быть приведен в исполнение. При этом в ограждение судей от мести, желательно, чтобы имена их не оглашались. Равным образом должны быть заранее приняты все нужные меры к тому, чтобы, в случае совершения преступления в местности, где, за отсутствием потребного числа офицеров или по иной причине, военно-полевой суд не может быть образован, таковой имел возможность немедленно выехать из места расположения войсковых частей на место преступления. Вместе с сим, считая, что лишь неуклонное применение принятой меры может привести к желательным результатам и обеспечить надлежащую силу и быстроту репрессии за преступления, выразившиеся в вооруженных нападениях на должностных или частных лиц, а также в разбоях, грабежах и насилиях»[477].
12 октября 1906 г. Советом министров был издан циркуляр, в котором разъяснялось, что военно-полевым судам «могут быть передаваемы… только лица, учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов войск и полиции и на всех вообще должностных лиц, и изобличенных в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении взрывчатых веществ или снарядов»[478]. То есть предполагалось, что военно-полевой суд рассматривает дела людей, арестованных на месте преступления или с поличным, что служило доказательством их вины. Жесткость наказания к лицам, уличенным только в приготовлении и хранении взрывчатых веществ, была связана с тем, что большая часть членов Государственного совета придерживалась мнения, что в случае изготовления взрывчатых веществ (и хранения) обвиняемый сам должен доказывать отсутствие преступного намерения (при этом приводили в пример английский закон 10 апреля 1887 г., которым устанавливались такие нормы)[479].
В программу действий военно-полевых судов входило и применение смертной казни. Вот как это происходило в Санкт-Петербургском военном округе – 19 октября 1906 г. помощник главнокомандующего данного округа издал распоряжение о выполнении смертных приговоров. Было предписано доставлять пароход по заранее условленной телеграмме к Николаевскому мосту в указанный час. Здесь его должен был ожидать конвой, назначенный воинской частью. Этот пароход прибывал с осужденным в Кронштадт к форту № 6. С конвоем следовали: священник, врач, чиновник от градоначальства, палач и чины корпуса жандармов. Эшафот для казни со всеми его приспособлениями должен был быть разборным и храниться в форте № 6 вместе с 20 столбами на случай казни через расстрел. По выполнении казни и погребении трупа конвой и участники выполнения казни возвращались на том же пароходе в Санкт-Петербург. В приведенном распоряжении об исполнении смертных приговоров упоминалась и разборная виселица. Предшествующая история царизма не знала разборных виселиц. Не известно, чем руководствовался ее «изобретатель». Использование нового сооружения вызвало ряд затруднений и нечто вроде протеста со стороны временного кронштадтского генерал-губернатора К.П. Никонова. 23 декабря 1906 г., на четвертом месяце действия этого сооружения он писал санкт-петербургскому градоначальнику, что при каждой казни на Лисьем Носу приходится собирать, а потом разбирать виселицу и проделывать это руками нижних чинов караула военно-пороховых погребов. «Так как караул постоянно меняется, то сборке и разборке виселицы приходится обучать все новых людей». Он считал это несовместимым с воинским званием, а потому и просил высылать каждый раз «особо обученных вольных рабочих». Вместе с тем К.П. Никонов убеждал удалить место казни «в лесок», чтобы ее не видел часовой при пороховых погребах.
20 сентября 1906 г. одесский генерал-губернатор А.В. Каульбарс сообщал шифрованной телеграммой военному министру, что по приговору военно-полевого суда уже были расстреляны 25 осужденных. Он был вынужден признать, что частые казни «через расстрел производят неблагоприятное впечатление на войска». На этом основании А.В. Каульбарс просил отпустить
