вроде бульона. А если карман был совсем пуст, то случалось иногда и совсем не обедать, довольствуясь чаем и пятикопеечным калачом.
Студент математического отделения Алексей Писемский, не испытывая денежных затруднений, мог позволить себе и нечто большее, чем калач за пять копеек. Во почему главный персонаж его автобиографического романа «Люди сороковых годов» Вихров не скупясь нанимает у Тверских ворот (где была извозчичья биржа) на целый месяц извозчика на чистокровных рысаках, «чтобы кататься по Москве к Печкину, в театр, в клубы». Другой герой посылает своего мужика с двадцатипятирублевой ассигнацией в «Московский» трактир к Печкину за «порцией стерляжьей ухи, самолучшим поросенком под хреном» и бутылкой «шипучего-донского», то есть шампанского. Надо ли говорить, что «уха, поросенок и жареный цыпленок оказались превосходными».
А вот бывший студент университета, закончивший юридический факультет в 1842 году, и замечательный поэт Аполлон Александрович Григорьев, любил выпить у Печкина коньяку. Это было в тот период, когда Григорьев увлекся славянофильством и, находясь под большим влиянием Алексея Хомякова, строго соблюдал пост. Как-то в одно из воскресений Великого поста он пришел в трактир и увидел за одним из столов приятеля и коллегу, критика Алексея Галахова. Узнав, что Галахов заказал кофе со сливками, Григорьев последовал его примеру. Но когда половой принес кофе, Григорьев, вспомнив про постный день, отказался употребить его, прежде всего из-за наличия сливок, пить которые было грех. И тогда поэт заказал себе... большой графин коньяка. На изумленный взгляд Галахова Григорьев невозмутимо ответил: «Зане в святцах на этот день вино разрешается». Зане - устаревшее уже к тому времени старославянское слово, означавшее «ибо». Григорьев повторял его без всякого повода.
Один из современников назвал Григорьева в эпиграмме «бесталанным горемыкой». Это было и правдой, и нет. С одной стороны, он был оченьталантлив как критик и поэт и, по свидетельству Галахова, недаром носил имя Аполлона, знал несколько иностранных языков, искусно владел игрою на фортепьяно и очень походил лицом на Шиллера. С другой стороны, Григорьеву всю его короткую жизнь (42 года) как бы не сиделось на одном месте. Уроженец Москвы, после университета он ни с того ни с сего сорвался в Петербург, затем вернулся в Первопрестольную. В конце жизни вдруг уезжает в Оренбург, а умирает в Петербурге от запоя. Он и книгу-то свою назвал «Мои литературные и нравственные скитальчества».
Всякого рода литераторам в трактире Печкина было будто медом намазано. Таланту они могли быть разного, но обеденный стол уравнивал всех. Забытый ныне поэт Александр Аммосов, подозреваемый в причастности к писаниям Козьмы Пруткова, сочинил за трактирным столом шутливое стихотворение «Мысль московского публициста»:
Какие времена! то Виллафранкский мир, То смерть Булгарина, то взятие Шамиля!.. Нет! не пойду я слушать водевиля — Отправлюсь к Печкину в трактир!
Судя по упомянутым в стишке событиям, сочинен он не ранее 1859 года.
Богатым ли человеком был Печкин, заведению которого отдавали предпочтение даже перед театральными представлениями? Судя по найденным данным, денежки у него водились. Как рассказывает «Московская памятная книжка, или Адрес-календарь жителей Москвы на 1869 год», являющаяся ныне библиографической редкостью и представляющая собой солидный фолиант в 1160 страниц, Иван Печкин хоть и с помощью супруги, но скопил деньжат на собственный дом. Во второй части упомянутой книги, на странице 422, узнаем, что Иван Семенович уже перешел из 3-й во 2-ю гильдию купцов, живет не на Тверской, а на Таганке, на Больших Каменщиках, в доме жены Афимьи Ивановны Печкиной, также купчихи 2-й гильдии. Видимо, эту женщину имел в виду В.А. Никольский в книге «Старая Москва» 1924 года, когда писал, что у Печкина «московская аристократия былых времен устраивала иногда обеды, чтобы позабавиться трактирною обстановкой. В дни таких обедов за буфетною стойкой стояла сама хозяйка - купчиха с накрашенным лицом и в громадных бриллиантовых серьгах». А вот дети Печкиных за стойкой не стояли. Сергей и Николай Печкины жили тоже на Таганке, но не пошли по купеческой линии, числились помощниками секретарей в Московском окружном суде.
К 1869 году Печкин уже как лет десять на заслуженном отдыхе, а у трактира появился новый хозяин - знакомый нам его бывший приказчик Иван Дмитриевич Гурин. Он уже купец 2-й гильдии и живет в доме Карновича на Воскресенской площади. Бывший приказчик-то, видно, оказался не в пример деловитее Печкина, а иначе откуда у него столько недвижимости: собственный дом в Мясницкой части - в Сандуновском переулке, и в Сущевской части - в Александровском и
Тихвинском переулках. Все три дома сдает Гурин внаем, а сам живет рядом со своим заведением, чтобы на работу ходить было близко.
Иван Гурин начал с того, что повесил над трактиром новую вывеску, извещавшую всех, то отныне здесь никакой не «Железный» трактир, а «Московский», да и площадь его серьезно расширилась. Трактир по-прежнему находился на втором этаже, куда вела лестница, устланная ворсистым ковром и обрамленная перилами, обтянутыми красным сукном. Гостей встречал гардероб - как тогда говорили «раздевальня», дальше стоял прилавок с водкой и закуской.
Гурин, в отличие от Печкина, студентов уже не приваживал. Какой с них толк? Маета одна, закажут на пятиалтынный, а сидят полдня, лишь место занимают да дым от них коромыслом -курят много. Желанными гостями стали в трактире «Московский» солидные люди - купцы всех гильдий, это к их услугам было более десяти залов, да еще столько же отдельных кабинетов.
Обслуживать клиентов в кабинетах было очень выгодно. Бывало, придет такой прожигатель жизни - «Ипполит Матвеевич» - в трактир, только кошелек свой вынет, а половой, оценив его толщину, и давай клиента со всех сторон обхаживать: и то изволите, и это, а еще и пятое-десятое. И водочку носит графин за графином. Тут уж не зевай: сажай рядом за столик симпатичную девушку несложного поведения, чтобы она купца этого в кабинет увела. А там - фортепьяно. И пошло веселье и развод на деньги. А барышня, знай себе, фрукты заказывает, говорит, что это ей доктор прописал. И все подороже - и ананасы, и виноград, и персики. Откусит раз-другой и обратно в вазу кладет, мол, не нравится. Другие несите, посвежее. А гостю-то уж неловко отказаться,
