7. ЩербаЛ. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957. С. 80.
8. Берков П. Н. Максим Горький как редактор своих ранних произведении // Работа классиков над прозой. Л., 1929. С. 81, 90. Замену причастных оборотов глагольной конструкцией и уничтожение союза "и" в авторском редактировании отмечает также Н. П. Белкина в книге «В творческой лаборатории Горького» (М., 1940. С. 67—68).
9. Тарасова А. А. Из творческой лаборатории М. Горького. М., 1966. С. 9.
10. См.: Гиршман М. М., Гнатко В. В. Цикл А. М. Горького «По Руси» как художественное целое // Жанрово-стилевой анализ произведения. Новосибирск, 1988.
11. Горький М. Материалы и исследования. Л., 1934. Т. 1. С. 271.
12. Горький М. Полн. собр. соч. М., 1973. Т. 15. С. 83.
Ритм стиха и ритм прозы: два целых, единая целостность
Анализ прозаических произведений и высказываний писателей убеждает в том, что при широком понимании ритма как организованности речевого движения и «непременного условия всякой художественной целостности»1 противопоставление «ритмичного» стиха и «неритмичной» прозы должно быть заменено изучением двух качественно своеобразных разновидностей ритмически организованной художественной речи. С другой стороны, хотя особая ритмическая природа и является важным фактором, наиболее непосредственно обнаруживающим эстетическую специфику художественной речи в целом, все же общность эта не должна затушевывать принципиального различия стихового и прозаического ритма и – шире – двух типов художественно-речевой организации литературного произведения вообще.
Противопоставление и взаимодействие поэзии и прозы как двух различных систем обнаруживаются на самых ранних этапах развития литературы и даже при ее зарождении. «Исторически поэзия и проза, как стиль, – писал А. Н. Веселовский, – могли и должны были появиться одновременно: иное пелось, другое сказывалось. Сказка так же древня, как песня»2 . Однако никак нельзя отождествлять это различие с современным соотношением стиха и прозы. Ведь первоначально возникают собственно не стих и проза, а скорее их предпосылки, и недаром Веселовский говорит о песне, где господствует не словесный, а музыкальный ритм, и о сказке, которая если и выделялась из общего речевого потока, то на совсем иных основаниях, чем художественная проза в современном сознании. Не случайно в главах из исторической поэтики Веселовский выдвигает в качестве основного вопрос о непрерывном «взаимодействии языка поэзии и прозы», и в частности о том, как «язык поэзии инфильтруется в язык прозы и наоборот» 3 .
Рассматривая процесс становления русского стихосложения, М. Л. Гаспа-ров отмечает, что «до XVII в. оппозиция „текст стихотворный – текст прозаический“ в русской словесности не существовала. Существовала иная оппозиция: „текст поющийся – текст произносимый“. В первую категорию одинаково попадали народные песни и литургические песнопения, во вторую – деловая проза и риторическое „плетение словес“ с его ритмом и формами. Эта оппозиция, взаимодействуя с другими (например, „книжное – простонародное“), давала классификацию форм словесности, не совпадающую с со-временной»4 . Аналогичное противопоставление не раз отмечалось и в других древних литературах, при этом речевая организация в рамках «поющихся» и «произносимых» текстов оказывается весьма многообразной и неоднотипной и по-разному относится к этим структурным полюсам 5 .
Богатая дифференциация и внутренняя неоднородность древнерусской «ритмической прозы» показаны в специальном исследовании Л. И. Сазоновой: особенно существенны выявленные ею различия между ораторской и повествовательной прозой в целом и особенно внутри последней, где повышенная ритмическая выделенность и насыщенность повторами связаны с «абстрагирующими тенденциями средневековой литературы, т. е. не с индивидуализацией и конкретизацией изложения, а с отвлеченностью и обобщенностью… Различные средства ритмической организации текста появляются там, где мало историко-бытового материала, конкретных черт живой действительности, собственно сюжетного повествования, но зато развито риторическое начало, украшенность, имеется много общих мест, заметно влияние литературных образцов (памятников традиционного содержания), присутствуют обобщения и нравственно-назидательные толкования событий» 6 . И в ораторском «Слове о законе и благодати» «риторически выделен, ритмически оформлен… оказывается всегда смысловой и эмоциональный акцент в развитии темы. Как форма логического и смыслового обобщения ритмическая организация появляется или в самых кульминационных местах раскрытия темы, или в момент заключения, завершения темы» 7 . А остросюжетное динамическое повествование, по наблюдениям Сазоновой, не отличается ярко выраженной ритмизацией.
Совершенно очевидно, что в этой разнородной речевой организации происходит постепенное становление таких структурных характеристик, которые будут затем одинаково важны и для стиха, и для прозы. К ним относится, например, выделение отдельных ритмических рядов с акцентом на сопоставлении прежде всего начала и конца каждого такого ряда. Но здесь же вызревают и предпосылки будущей противопоставленности, и в этом смысле знаменательны, с одной стороны, отличия сюжетного повествования, а с другой – появление своеобразных «стихоидов», о которых впоследствии спорят, стихи это или проза 8 , в местах наиболее прямого оформления обобщений, наиболее непосредственного выражения авторских мыслей и чувств.
По мере все более интенсивного внутреннего противопоставления внутри «произносимых» текстов в литературе XVII—XVIII веков постепенно формируется и отчетливо выделяется качественно своеобразный – именно стихотворный – принцип ритмической организации, и стих теперь уже настойчиво отграничивается от всего того, что «не стих», что обобщенно именуется прозой. Теоретически границы эти осознаются с большим трудом, о чем свидетельствует, например, долгий отрицательный перечень того, чем стих не отличается от прозы, в начале трактата Тредиаковского «Способ к сложению российских стихов»: «Все, что Стихи имеют общее с Прозою, то их не различает с сею. И понеже Литеры, Склады, Ударение или Сила, коя однажды токмо во всяком слове, и на одном в нем некотором из складов полагается, также оные самые слова, а притом самые члены Периодов, и Периоды общи Прозе и Стихам: того ради всеми сими не могут они разли-читься между собою … Определенное число слогов … не отменяет их от прозы: ибо члены так называемого Исоколона Реторического также почитай определенными числами падают; однако сии члены не Стихи … Рифма … равным же образом не различает Стиха с Прозою: ибо Рифма не может и быть Рифмою, не вознося одного Стиха к другому, то есть не может быть Рифма без двух Стихов … высота Стиля, смелость изображений, живость фигур, уст-ремительное движение, отрывистое оставление порядка и прочее не отличает Стиха от Прозы» 9 . В этой цепочке отрицаний хотя и не формулируется, но подспудно проявляется исходный различительный признак, с которого, собственно, и начинается теоретическое рассуждение: это само членение на «стихи» и «вознесение» одного стиха к другому. Но осознание этого организующего принципа по необходимости требует формирования и поисков четких различий стихов и не стихов.
Один из первых опытов таких поисков отразился в разных редакциях «Риторики» Ломоносова, из сличения которых видно, что эта проблема является предметом настойчивых размышлений поэта и ученого 10 . В «Кратком руководстве к риторике» (1744) Ломоносов замечает, что в стихотворных произведениях, в отличие от прозы, «все части определены известною мерою и притом имеют согласие складов в силе и звоне» 11 . Это кажется ему недостаточным, и в рукописи 1747 года появляется другая редакция: «Поэма состоит из частей, известною мерою определенных, и притом имеет порядок складов по их ударению и произношению». И наконец, в ту же рукопись 1747 года при корректорской правке Ломоносовым вносится очень важное слово – точный: «Поэма… имеет „точный“ порядок складов по их ударению и произношению» 12 .
Это действительно очень важная характеристика. Она в сочетании с вышеприведенными суждениями Тредиаковского убеждает в том, что именно в этот период все отчетливее осознаются основные принципы стиховой организации – особое разделение речи на «стихи» и пронизывающий их принцип повтора. Последующее поэтическое развитие выявило формообразующую значимость этих принципов и дало возможность с гораздо большей определенностью и систематичностью ответить на вопрос, в чем же специфика именно стихового ритма.
