совсем чуть-чуть. А посередине, между языком и молчанием, между зримостью и незримостью, присутствует еще одно измерение, которое я называю Mundus Imaginalis, мир воображения. Именно в этом измерении действительно существуют и действительно обитают символы, выступающие мостом и барьером между разными измерениями Реальности.
– Это как сны, которые соединяют и разделяют разные части души? – вмешивается Джеймс Хиллман, до этого сопровождавший одобрительным киванием реплики Юнга.
– Верно, – отвечает Корбен, – только в данном случае я бы не стал употреблять слово «сны». Более уместным было бы «ангелы». В том случае, если фигуры нашего воображения не являются приземленными фантазиями или уловками, сфабрикованными силами социума, значит, перед нами присутствуют ангелы, явившиеся из того самого Mundus Imaginalis.
На этих словах вспышка света рассеивает полумрак туннеля, и в его изгибах вдруг появляются новые, едва заметные фигуры. Неужели это и есть ангелы, о которых говорит Корбен? Среди них мы узнаем нескольких человек, с которыми уже встречались прежде, на первых этапах нашего средиземноморского путешествия. Не этот ли Mundus Imaginalis всегда выступал финальным пунктом назначения главных героев нашей истории и каждый из них покидал свой мир в поисках того «иного», из которых проистекают любые возможные миры?
Мы зачарованно созерцаем чудеса, вызванные Корбеном, когда Кристина Кампо осторожно трогает нас за плечо: «Надо идти дальше. Я хочу познакомить вас еще кое с кем».
13
Мы останавливаемся перед приземистым человеком с высоким лбом, кажущимся еще выше из-за отступающих волос. Темные круги под глубоко посаженными узкими глазами придают харизматическую силу его суровому взгляду. Одет он строго – сорочка и темный костюм.
Перед нами, поясняет Кристина, Роберто Калассо – один из вдохновителей издательства Adelphi. Произведения о воображении, принадлежащие перу большинства авторов, с которыми мы только что повстречались, были опубликованы в серии «уникальных» книг, составленной Калассо.
– С кем я имею честь познакомиться? – спрашивает он с не самой дружелюбной вежливостью, слегка растягивая тонкие губы.
Наш ответ звучит несколько смущенно:
– Мы прибыли сюда издалека. На самом деле, наше путешествие началось миллионы лет назад, когда воды Атлантического океана впервые затопили сушу Средиземноморской котловины. Мы шли по следам подвижников средиземноморского воображения – не тех, кто прославлен в учебниках истории как основатели цивилизаций, а изгнанников и скитальцев, которым приходилось искать выход из социума своей эпохи. Нашими спутниками были люди, которые давали ответ на вопрос о том, что надо делать, когда сделать ничего нельзя, полностью переосмысливая сущность этого мира. И вот наконец мы оказались здесь, в этом лабиринте.
– Не знаю, с кем вам уже удалось повстречаться, – голос Калассо напоминает звук сыплющегося гравия, – но должен с ними согласиться, что главная катастрофа – это и есть социум. Он дает нам иллюзию, будто мы составили исчерпывающую карту реальности и заперли ее первозданные силы в клетке наших конвенций. Социум заставляет нас забыть о вечном невыразимом Хаосе, простирающемся во все стороны от наших языковых бастионов. Между тем Хаос невозможно рассеять, поскольку он и есть суть того, чем мы являемся, суть нашего сознания, суть всего сущего. Чем больше мы отрицаем его существование, тем больше он возвращается и преследует нас в разрушительных формах. Разве не это происходит вон там? – Калассо кивком головы указывает наверх, на потолок тоннеля, с которого стекают капли воды.
– Мы еще не добрались туда, в XXI век, – отвечаем мы, – но если он хоть чем-то напоминает продолжение ХХ…
– Он продолжает эпоху забвения, которая началась очень давно, – перебивает Калассо, – и циклически возвращается на протяжении всей истории. Видите ли, когда социум не уделяет внимания тому, чтобы поддерживать отношения с неизмеримым, нечетким и «непрерывным» измерением реальности, рано или поздно он начинает принимать собственные конвенции за абсолютные законы – и навязывать их в этом качестве, суеверно и бесчеловечно. Именно поэтому я издавал и сам написал так много текстов о техниках «аналогий», которые гарантируют сохранение этих отношений с Хаосом, – о мифологии, ритуалах, а главное, о жертвоприношениях.
Мы осмеливаемся возразить, беспокойно переминаясь с ноги на ногу:
– Но ведь жертвоприношение – кровавый ритуал, который стоило бы оставить более архаичным эпохам.
– И дальше что? – Калассо отрицательно качает головой. – На смену жертвоприношениям приходит истребление. Всё не вписывающееся в рамки восприятия реальности социум стирает и ликвидирует. Между тем в жертвоприношении совершается нечто противоположное: превращая разрушение, утрату и тленность в ритуал, жертвоприношение напоминает нам о существовании бесконечного инобытия, присутствующего по ту сторону зримого, и в качестве дара этому царству, которое мы лишь способны именовать „божественным“, предлагает факт нашего осознания этого эксцесса. Без этого ощущения сакрального социум будет неизменно пытаться подтверждать свое тотальное господство над реальностью, отсекая от себя всё, что может напоминать ему о собственных границах, – нечистое, не соответствующее стандартам, чудовищное. Уверен, что сюда попадут и те, кто выступали проводниками в вашем путешествии.
– Да, именно такими их и считали.
Внезапно наши слова заглушает ворвавшийся в тоннель громкий скрежет, который напоминает звук рушащихся скал. В инстинктивной попытке найти укрытие мы отпрыгиваем к стене, а Кристина и Калассо даже не шелохнулись. Они глядят на нас бесстрастно, хотя и несколько изумлены нашей реакцией. Им нечего бояться, ведь они уже умерли для материального мира – там, снаружи. Наши глаза стремительно перемещаются по сторонам. Мы еще не утратили связь с эмоциональной жизнью материи.
Вновь раздается грохот, сотрясающий землю у нас под ногами, подобно дрожи, которая возвещает о надвигающемся катастрофическом ударе громадной волны. Вода начинает просачиваться сквозь потолок, пропитывает земляные стены и стекает по ним ручейками грязи. Тусклая атмосфера наполняется угрожающими отблесками, которые мерцают над потоками, стремительно заполняющими туннель. Земля под ногами теряет устойчивость, становится липкой и скользкой.
– Смерть воссоединяет разделенные части в вечное единство, – зловеще продолжает Калассо, но мы уже отчаянно бежим прочь, и его голос затихает у нас за спиной.
14
С потолка начинают падать комья земли, и тьма сгущается еще сильнее. Ноги утопают в грязи, мы теряем направление движения. Мы бежим, как охотничья добыча, натыкаясь на стены, не чувствуя боли, спотыкаясь и вновь вставая на ноги. Теперь мы находимся почти в полной темноте – за исключением мерцающего света, который появляется и пропадает при каждом падении. Мы упрямо преследуем его, будто мираж спасательной шлюпки. Страх туманит зрение, мы видим лишь вихрь картинок, но продолжаем семенить ногами, пробиваясь вперед. Мы бежим как во сне, а тем временем ревущие воды и грохот обрушивающихся туннелей наваливаются друг на друга в многоголосом грохоте.
Всё вокруг становится слепым пятном, и мы без сил падаем на землю лицом вниз. Мы остаемся в абсолютной неподвижности, еще не веря, что смерти, кажется, не удалось нас схватить. Лишь через какой-то неопределенный промежуток времени
