особенность и целое сам по себе. Впрочем, эта история скорее философская байка. В «Монадологии» (1714) он сформулировал этот принцип строго и емко: «Ибо никогда не бывает в природе двух существ, которые были бы совершенно одно как другое и в которых нельзя было бы найти различия внутреннего или же основанного на внутреннем определении»[17].
В природе и в мире действительно нет двух совершенно одинаковых вещей. И недаром говорят, что настоящий знаток – это тот, кто может найти различие там, где его, как кажется, нет. Например, знаток музыки не тот, кто может отличить фугу от сонаты, а тот, кто видит различия в двух почти одинаковых для обыденного уха фугах.
Бог Лейбница, который сотворил, как Лейбниц выразился, «лучший из всех возможных миров», по всей видимости, был самым большим знатоком – у него божественный ум. Согласно Лейбницу, наш мир такой, какой он есть, потому что Бог сперва «сотворил» в уме бесконечное множество возможных миров, а потом выбрал из них «наилучший»: «…в идеях Бога есть бесконечное множество возможных универсумов, из которых осуществиться может лишь один…»[18] В конце Бог, согласно Лейбницу, выбирает наилучший или, как он пишет, «оптимальный» мир, и делает это он не просто так, а согласно некоторому критерию или «основанию»: «…то необходимо достаточное основание для выбора, которое определяет Бог скорее к одному, чем к другому»[19]. В этом смысле у мира есть причина.
Речь тут, конечно, не о возможных мирах с разными наполняющими их созданиями и вариантами развития событий. Все создания и события придут потом, когда мир уже случился. Лейбниц говорит о возможных принципах бытия, о том, что мы сегодня бы назвали математическими моделями. В этом смысле Бог Лейбница еще и гениальный математик. Ведь главное, что позволяет ему «промыслить» все эти возможные миры, – абсолютная способность видеть все возможные связи на основании одного-единственного принципа.
В мире еще ничего нет, самого мира тоже нет, но уже понятно, что последует из той или иной формулы. Не этого ли мы желаем себе, когда принимаем какое-то важное решение? Мы хотим знать, что случится дальше, согласно некоторому принятому нами принципу, но еще до того, как мы начали ему следовать, то есть реализовывать его в мире. И, хотя в жизни мы никогда до конца не свободны от сомнений в том, что принцип есть, мы все равно всей душой его желаем. Желаем иметь эту способность, достигнуть в жизни «наибольшего разнообразия», но с «наибольшим порядком». Разгадать, как возможно, что все есть часть целого (то есть что в жизни есть смысл, порядок, биография), но каждое событие при этом, как часть целого, и само есть законченное и самодостаточное целое.
К этому размышлению Лейбница есть одно только шелленгианское возражение: «В божественном разуме содержится система, но сам Бог есть не система, а жизнь…»[20] Неужели Богу для того, чтобы решиться на мир, нужно было выбирать? Совершенная свобода предполагала бы, что Бог мог сотворить и менее совершенный мир. «В самом же божественном разуме, как в изначальной мудрости, в которой Бог осуществляет себя идеально или в качестве первообраза, есть лишь один Бог и один мир»[21], – пишет Шеллинг.
Это значит и то, что никакого выбора в некотором важном смысле нет. Шеллинг возражает Лейбницу не столько в отношении различения «возможности» и «невозможности» мира, а в том, как решается вопрос о мире вообще: «Обычно желают видеть свободу лишь там, где имел место выбор, где предшествовало состояние сомнения и в конце концов было принято решение. Но тот, кто знает, чего он хочет, не прибегает к выбору. Кто выбирает, тот не знает, чего хочет, а стало быть, и не хочет. Позволить ему [Богу] выбирать наилучший мир из многих возможных как раз означает оставить ему ничтожнейшую степень свободы»[22].
Так что такое ли уж хитрое дело – выбрать лучший из возможных миров? Не получается ли так, что, если мы и правда полагаемся на то, что начало мира в Абсолюте, никаких, пусть даже только мыслимых, альтернатив быть не может? Не получается ли так, что лучший из миров – не тот, что был выбран из возможных, а не-возможный мир. Мир, которого могло бы и не быть, а все-таки он есть.
Решение
Только он сам [человек] способен принять решение. Но это решение не может возникнуть во времени; оно совершается вне всякого времени <..>. Хотя человек и рождается во времени, но создан он в начале творения (в центре). Деяние, которым определена его жизнь во времени, само принадлежит не времени, а вечности: оно не предшествует жизни по времени, а проходит сквозь время <..>. Посредством этого деяния <..> он также свободен и сам есть вечное начало. Сколь ни непостижимой эта идея может показаться обычному мышлению, тем не менее в каждом человеке есть соответствующее ей чувство, что тем, что он есть, он был уже от века и отнюдь не стал таковым во времени.
Фридрих Шеллинг «Философские исследования…»
Фридрих стоит у подножья горы. Ветра внизу нет, все тихо и сухо. Громкие в горах только мысли. Он думает про себя, но каждая мысль разлетается по хребту, ударяется о нижние скалы и вскрикивает от боли удара. Впереди долгая дорога наверх.
Когда он был маленьким, родители повезли его на море. Но море не порадовало Фридриха, а навсегда испугало. Море суетливо и неизвестно. Оно меняет цвета, настроения, даже голос. Как можно доверять ему, о чем говорить с ним? Море перекрикивает все мысли. Фридрих только намочил по колено ноги, а потом долго болел. Море, говорил он потом на прогулках, слишком очевидно движется – море не для философа. Философ знает, что настоящее движение тихое и не видно глазу. Такое он нашел в горах.
С тех пор единственное агрегатное состояние воды, которое полюбил Фридрих, – туман. Он почти такой же влажный, как вода, но не шумит, не кричит, а только напоминает: многое из того, что мы видим, мы видим не точно, словно через мутное стекло.
Спустя несколько часов дороги Фридрих присел на камень. Он тоже скрестил руки и тяжело смотрел на землю, но волосы его светлые и короткие, а бороды нет. Но есть посох. Фридрих молился, или, как бы сказал Витгенштейн, думал «о смысле жизни»[23]. Мира могло бы и не быть. Только в этом, подумал Фридрих тогда, и есть его главный смысл. Все остальные
