обнаруживал в себе качества, объединяющие его с некоторыми другими людьми, тем не менее выступал в социальной среде как равная только самой себе и несоизмеримая с другими личность. Зиммель неоднократно указывал на парадоксальный факт: тем общим, что объединяет многих людей в категорию «аристократия», является уникальность каждого из них…Становление формы социальности, характерной для когнитивной эпохи модерна, – долгий и сложный процесс. В этой новой форме социальности индивидуумы стали восприниматься как типы, как представители безличных структур, будь то профессиональные, возрастные, организационные или любые другие структуры. В любом социальном взаимодействии индивидуум интерпретируется его партнерами как представитель
типа, и само взаимодействие развертывается как взаимодействие не личностей во всем богатстве их характеристик, а типических индивидуумов. Этот процесс типологических интерпретаций и переинтерпретаций, находящий свое выражение в конкретности поведения, собственно, и есть процесс постоянного воспроизводства социальных структур и институтов, изучению которого посвящает себя когнитивная социология знания.
Социальность эпохи модерна – это сожительство и взаимодействие структур и типов. И вовсе не случайно наука социология, осознающая себя как исследование структуры общества, возникла одновременно со становлением когнитивного стиля эпохи модерна. Более того, она стала подлинным зеркалом модерна, одновременно формой и продуктом самоосознания эпохи, а также и метаповествованием, служащим орудием легитимации эпохи. Выше говорилось, что наука – любимое дитя модерна; пожалуй, по-настоящему любимое и в полное мере кровное дитя эпохи, в котором она безошибочно узнает самое себя, – это не наука вообще, а социология.
Теперь о постмодерне. Если следовать принципам когнитивного стиля постмодерна, то нужно будет отказаться от функционального рассмотрения обществ как продуктов взаимодействия структур. Основанием интеграции крупномасштабных сообществ, если нынешние тенденции будут реализовываться и далее, не может быть ни ценностный консенсус, ни систематическое насилие. И для того и для другого в современном обществе остается все меньше места. Для первого – по причине виртуализации идеологий и плюрализации стилей и образов жизни, для другого – по причине снижения витальности современного человека, также вызываемой виртуализацией страстей. Можно предположить, что будущее за относительно небольшими самоорганизующимися сообществами, основанными на единстве мировоззрений. Разделение труда в них постепенно будет минимизироваться. Структура их будет организовываться по-разному в зависимости от типа «метанарратива», лежащего в основе каждого из них: от идеального равенства до средневековой иерархии, от либеральной демократии до «кровавого» тоталитаризма. Но никто не будет сражаться за права человека, потому что каждый станет жить в том сообществе, которое он для себя выбрал. Основой их жизнедеятельности станут новейшие информационные технологии, не требующие полной гибели всерьез даже в самых крайних обстоятельствах. Борьба за выживание, собственно, и являющаяся конечной причиной насилия в обществе, в связи с технологическим прогрессом сойдет на нет. Насилие виртуализируется и станет не предметом легитимации, а ее средством, т. е. не идеология будет служить орудием легитимации власти, а власть – орудием легитимации идеологии, которой она служит. Другими словами, применять насилие и принимать на себя насилие люди станут не по воле обстоятельств и не для реализации своих садистских и мазохистских инстинктов, а исключительно для подтверждения верности избранным ценностям. Все происходящее будет происходить в реальном времени, т. е. истории не станет, а во всем происходящем не станет смысла»[127].
Удивительно, но по прошествии почти полутора десятилетий я готов подписаться под сказанным. При том, что я слышал и возражения, состоящие, в частности, в том, что это нереалистическая, попросту фантастическая картинка, что всякое сообщество – это сложный организм, состоящий из множества функционально различных субструктур, требующих для своего функционирования разные типы индивидов. Меньшинства же формируются по признаку сходства. Легко можно представить себе меньшинство, скажем, садомазохистов, живущих среди нормальных людей и требующих права публично демонстрировать свои ценности и интересы и открыто покупать в универмагах характерные для них атрибуты. Больше того, это и представлять себе не нужно: «садомазо» – это непременная часть дефилирующих по улицам западных городов караванов сексменьшинств, а соответствующие цепи, хлысты, искусственные пенисы и прочее легко купить в сексшопах. Так что до полной интеграции садомазо в текущую повседневность – один шаг.
Да, говорят мне, довольно легко представить себе садомазохистов, живущих среди нас и не скрывающих собственной идентичности, более того, ею гордящихся (хотя еще не так давно это немыслимо было бы себе представить). Но ведь совсем другое дело – общество, состоящее из садомазохистов, пусть даже ограниченное и малочисленное (как эстонцы, например). Представьте себе: ведущий ток-шоу на телевидении – садомазохист, выступающие политики – садомазохисты. Но это еще ничего, это не так трудно представить. Но парикмахер – садомазохист, полицейский – садомазохист, чиновник – садомазохист…!
На такие возражения очень легко и просто отвечать. Любая идентификация человека, делающая его представителем какой-то группы меньшинств, – все равно, что это за идентификация: филателиста, любителя аквариумных рыбок, марксиста, гомосексуалиста, садомазохиста – не является его единственной идентификацией, а составляет большую или меньшую, но всегда лишь часть его «полной» идентичности. Другими ее элементами могут быть профессиональная, национальная, иные возможные формы идентификации. Если гомосексуалист может быть министром иностранных дел, то почему им не может быть садомазохист?! И есть все основания полагать, что садомазохисты могут исполнять успешно и любые другие социальные функции. То есть, нет рациональных оснований считать невозможным существование изолированного и самодостаточного сообщества садомазохистов. Надо просто допустить в уме, что садомазохист – это не тот, кто только и делает, что занимается садомазохизмом, а больше ничем не занимается, а тот, кто наряду с садомазохизмом занимается и другими человеческими делами; это относится и ко всякому другому представителю меньшинств, в чем бы содержательно ни состояла эта его «меньшевистская» идентификация.
Так что можно довольно легко представить себе глобальное общество как совокупность (более или менее) изолированных и (более или менее) самодостаточных сообществ меньшинств, сформированных по самым разным признакам и критериям. Более того, нетрудно предположить, что в каждом таком сообществе будет классовая иерархия, будут функциональные субструктуры, имеющие, может быть, некую специфическую окраску, но, в принципе, не отличающиеся от соответствующих отделов нормального общества. Лучше всего изучать такие – пока еще воображаемые – сообщества на примерах их исторических предшественников. Это так называемые государства-движения, состоящие преимущественно из энтузиастов и революционеров (пример: государство Израиль в первую пору после своего основания), это закрытые для окружающих общины новых религиозных движений («Народный храм», секта Муна, «Колония Дигнидад» и множество других в разных концах света), это, наконец, так называемые тоталитарные государства. Не вдаваясь в споры относительно понятий «тоталитарное» и «тоталитаризм», замечу, что применяю этот термин не смысле К. Фридриха и З. Бжезинского – авторов концепции тоталитаризма, созданной с целью дискредитации СССР, а скорее в смысле Б. Муссолини, подчеркивавшего
