которого неравенство особенно затрагивает работающих женщин[490]. Позитивный посыл состоит в том, что следует выборочно покупать продукты или услуги, которые вам в любом случае понравятся, зная, что прибыль пойдет на благое дело. Британский турагент сообщает в своей рекламе: «Забронируйте отпуск у нас, и мы пожертвуем 50 фунтов стерлингов в пользу ACTIONAID». Часть прибыли от мороженого «Бен и Джерри» идет на добрые дела (оплата специальной добавки, обладающей ореховым вкусом, спасет тропические леса). Покупка «экологически чистой» продукции Body Shop обеспечивает работникам большую прибыль. Фонд Fairtrade Foundation награждает одобренные компании логотипами, позволяющими потребителю идентифицировать товары, производимые и продаваемые без эксплуатации работников. Ассоциация исследований этических потребителей разрабатывает подробные инструкции по продуктам, рейтинговые таблицы и профили компаний, выявляя всевозможные скрытые связи, которые помогут вам отсеять самые «беспринципные» покупки[491]. Организации продают товары в этническом духе (сумки, чехлы, шарфы, ковры), перечисленные в роскошных каталогах (с кодом, позволяющим определить, произведены ли они в Бангладеш или Непале, плюс мгновенное сообщение о расширении возможностей: «Каждый раз, когда вы покупаете, X процентов идет на …). В 1992 году Café Direct начал кампанию (спонсируемую такими организациями, как Oxfam и Christian Aid) по продаже «этически чистого кофе». Деньги, уплаченные за кофе Café Direct, идут напрямую производителям кофе в Латинской Америке; этот кофе продается таким образом, что производители и их семьи получают прямую выгоду от вашей покупки. Рекламные лозунги были простыми, легко узнаваемыми и воодушевляющими: «Вы открываете для себя превосходный кофе. Они открывают для себя школу» и «Вы получаете отличный кофе. Они получают вакцины». Эта кампания оказалась весьма эффективной: продажи быстро наладились, а люди постоянно доказывали, что люди приветствуют и даже готовы платить больше за продукцию, продаваемую с соблюдением этических норм[492].
Добрые дела создают хорошее настроение.
Основной сценарий: голливудские знаменитости публично едят рис и воду, чтобы продемонстрировать свою солидарность с бедными людьми мира. На ежегодном банкете Oxfam America Hunger Banquet среди гостей случайным образом разыгрываются билеты либо на изысканную еду, либо на бобы с хлебом, или рис и воду[493]. В Великобритании благотворительная организация War Child организовала «Праздник мира», во время которого гости питались в сотне ресторанов, согласившихся пожертвовать 25 процентов своих доходов на благотворительность. Чем больше вы едите, тем больше они пожертвуют. Представитель War Child сформулировал принцип: «Делать добро, хорошо проводя время». С другой стороны, люди в таких организациях как «Сидевшие на диете, кормят голодных», следующие диете, раздают другим еду, которую в противном случае они бы съели во вред себе. Ее основатель утверждает, что «цель организации «Деиетики накормят голодных» – придать более глубокий смысл диете, побуждая людей, сидящих на диете, сосредоточить часть своего времени и энергии на кормлении тех, кто действительно нуждается в пище»[494]. Это выглядит как простая уловка, помогающая полным и богатым людям похудеть. Но нет, жертва части еды «от имени» своей диеты – отложить банку тунца или банку арахисового масла или приготовить запеканку, чтобы отнести ее в столовую – это путь к глубокому признанию. «Для многих людей выписка чека – это быстрый способ уйти от решения основных проблем, тогда как участие в кормлении других имеет более глубокое и непосредственное значение»[495].
В лучшем случае это похоже на методы родителей, убеждающих своих детей есть, потому что дети Африки голодают. (Как сказал Аллан Шерман: «Ну и ел я свою еду, становился толще, а дети Африки продолжали голодать».) Когда мы росли в послевоенной Южной Африке, о настоящих голодающих детях вокруг нас никогда не упоминали; нас заставляли есть, думая о бедных детях Европы. В худшем случае эти методы представляют собой корыстные увертки. Даритель находит дешевый способ отрицать и в то же время хорошо выглядеть, одобряемую культурой недобросовестность. Корпорации платят деньги за вину, но получают хорошую и дешевую рекламу.
Мой собственный взгляд на эти методы сбора средств (а не на общую политику признания) является благосклонным. Пока источник сам не вовлечен в грязный бизнес, нет необходимости вызывать полицию разума для тщательного изучения и цензуры мотивов людей, делающих пожертвования денег. Пусть отдадут с миром в душе.
Было бы неплохо оценивать степень признания в любом обществе. Затем мы могли бы сравнить изменения во времени или между обществами. Еще лучше было бы иметь формулу для определения соответствующего уровня социальной реакции на ужасы. Международная Комиссия Добрых Людей под председательством Далай-ламы и Нельсона Манделы разработает универсальные шкалы злодеяний и страданий. Подобно формулам судебного приговора, каждому баллу шкалы будет присвоен соответствующий (обязательный) ответ. Зверства уровня A2 (10–15 мирных демонстрантов убиты, 5–10 ослеплены слезоточивым газом, не менее 30 произвольных арестов) или страдания уровня B3 (200 человек в лагере беженцев умирают каждый день от дизентерии) должны привести к признанию и Действию на уровне 6 баллов по «шкале порядочности Рихтера».
Этот проект, увы, не следует воспринимать всерьез. Это субъективные и политизированные суждения; благонамеренные люди со схожими ценностями могут прийти к совершенно разным выводам. Более того, они могут совершенно по-разному оценивать порог отрицания. Возможно, в минимализме Арендт есть что-то общее. Рассказывая о немецком сержанте, который помогал еврейским партизанам (и был арестован и казнен), она спрашивает: почему таких людей, как он, было так мало, и что изменилось бы, если бы их было больше? «В условиях террора большинство людей подчинятся, но некоторые нет, точно так же, как урок стран, на которые было распространено «Окончательное решение», состоит в том, что «это могло произойти» в большинстве мест, но это произошло не везде. С человеческой точки зрения, большего и не требуется, и большего нельзя требовать»[496].
Есть и политические философы, которые стремятся к большему. Герас воспринимает спасателей в оккупированной Европе как образ альтернативного этического ландшафта: представьте себе, спрашивает он, моральную культуру, пропитанную чувством ответственности за безопасность других[497]. Может ли существовать глобальное сообщество, в котором обязанность помогать другим в опасности или бедствии было мощным императивом? И где глубокий стыд из-за пассивности становится «эффективной мобилизующей нормой общественной жизни»?
Нам следует вообразить эти практические утопии. Но в то же время наша критика отрицания может быть слишком резкой и самодовольной. А наши ожидания признания – получить информацию, открыть глаза, не пройти мимо, не соответствовать, сделать что-нибудь, дать сигнал – слишком высоки. Если злые люди – те, кто планирует и осуществляет злодеяния или намеренно позволяет другим страдать – составляют ограниченное меньшинство, то же самое относится и к тем, у кого есть
