Мы привели основные факты, связанные с заговором грузинских тавадов против России. Долгое время грузинские историки, судя по всему, стыдились этой страницы своей истории и пытались ее преподнести как нечто прогрессивное, как «восстание порабощенных царизмом народов Закавказья». В одном, однако, они были правы – в том, что «идеи, завещанные... руководителями заговора, сохранили свое влияние на все время» в последующей истории Грузии. Идеология русофобии, чуждая грузинскому народу, под разными названиями – от «национально-освободительного движения» до откровенного нацизма – будет переходить от поколения тавадов к молодой грузинской торговой буржуазии и далее, вплоть до грузинских коммунистов – организаторов теневой и криминальной экономики, в качестве главной политической доминанты. Из-за дикой безнравственности грузинская политическая элита, исповедовавшая в своем абсолютном большинстве идеи ксенофобии и русофобии, будет, как и заговор 1832 года, обречена на оторванность от своего народа и на непримиримость со стороны соседей к ее мизантропии, чуждой народам Кавказа.
Как же реагировали российские власти на заговор, ставивший целью «истребление русских» «без изъятия...»? По-русски!.. – если коротко: великодушно, простительно и в чем-то унизительно для великой страны, спасшей грузинский народ от исчезновения. Впрочем, наиболее полно всю русскость, во все времена терявшуюся перед наглостью грузинской разбойной знати, выразил генерал К.В. Чевкин, выступивший в Тифлисе с речью перед тавадами. «Почтеннейшее благородное сословие», – так обратился русский генерал к тем, кто еще вчера собирался на дворянском балу пустить в ход кинжалы и сабли. Верным было другое: «грузинские князья и дворяне» – «люди безрассудные, не постигающие ни настоящего положения, ни действительных выгод здешнего края; люди пренебрегшие долг чести и присяги, забывшие всю разницу настоящего благосостояния Грузии от прежнего ея положения... дерзнули умыслить зло, досель среди верных грузин неслыханное, и в преступлении своем... возмечтали завлечь... на восстание против правительства, против России, принявшей грузин как братьев в вере, не пощадившей никаких жертв для благоденствия их родины и упрочившей безопасность оной кровью своих сынов». Генерал говорил правду, но не всю... Сердитость его была напускной. Это стало очевидно, когда он произнес ключевые слова: «Кто повинится чистосердечно, тот может ожидать всего от великодушия Его...»
Странная политическая дискриминация народов Кавказа была свойственна правителям России во все времена. Еще недавно осетинских старшин, не желавших быть в феодальной зависимости от грузинских тавадов, но верных подданных России, везли в Тифлис, чтобы в угоду грузинским разбойным князьям публично их казнить. В то же время государственные преступники, каковыми являлись заговорщики и по отношению к грузинскому народу, и по отношению к России, фактически не понесли суровой кары и пользовались «великодушием Его». И целая каста так называемой аристократии, по определению паразитировавшей на собственном народе и на крови России, воспитанной на морали шахской деспотии и страдавшей человеконенавистнической психологией, благодаря «великодушию Его» продолжала утверждаться в мизантропии, ненавидела и жестоко мстила своему благодетелю.
Новое пришествие в Южную Осетию грузинских тавадов
Граф Паскевич, пытавшийся пересмотреть политику российских властей в Южной Осетии, в 1832 году покинул Кавказ. Его сменил барон, генерал Г.В. Розен, менее влиятельный в Петербурге командующий. Барон прибыл на Кавказ в момент совпадения двух главных событий – начала Кавказской войны и «созревшего» заговора грузинской знати. Розену проще и просторнее было на Северном Кавказе, где в 1832 году в Гимрах он имел немалый военный успех. Сложнее оказались грузинские дела, в которых многое оставалось подспудным. Однако было очевидно, что император изменит политику в отношении грузинского дворянства и не станет, как ранее, проявлять интерес к положению грузинского и осетинского крестьянства. Считалось, что крестьянское восстание, если даже оно вспыхнет, в новой политической обстановке будет направлено главным образом против тех же помещиков, жаждавших в отношении зависимых людей жестокой мести. Нельзя было не обратить внимания и на другое – на готовность Петербурга закрепить в Грузии и в Южной Осетии административные преобразования, которые начинал граф Паскевич. Это происходило в условиях, когда грузинские тавады, уверенные в безнаказанности, с новой силой приступали к отстаиванию новых феодальных привилегий. К кампании, связанной с «восстановлением» прав на феодальные владения в Южной Осетии, подключились также Эристовы, еще находившиеся под следствием. Они хорошо понимали, что заговор, в котором они участвовали, непременно повлияет на политику Петербурга и что стратегия этой политики будет в их интересах. Это было видно уже в 1832 году, сразу же после раскрытия заговора. Именно тогда грузинские тавады, еще в 1827 году уравненные в правах с российским «благородным сословием», получили от российского правительства право за неповиновение ссылать своих крестьян на Кавказскую линию, т. е. на Северный Кавказ; ссылке подлежала вся семья, если у крепостного она была. Несколько позже эта практика вводилась и в районах бывшей Имеретии, вошедшей в Грузию. Под «впечатлением» от заговора в 1832 году Петербург принял еще одно решение – тавады были признаны единственным сословием, имевшим право на владение и приобретение крестьян. В связи с этим горожане, имевшие крепостных, но не относившиеся к тавадскому сословию, обязаны были в течение четырех лет продать их дворянам.
Решения, принятые правительством в отношении тавадов, свидетельствовали о той политической направленности, в русле которой собирался действовать Николай I. Соответственно этому корректировал свои планы и главнокомандующий на Кавказе. Уловив момент, барон Розен взялся решить один из наиболее острых вопросов, волновавших тавадов. Речь шла о том, чтобы в Грузии и Южной Осетии приостановить массовое движение крестьян, вызванное их стремлением получить свободу от дворян. Розен отмечал, что движение крестьян «к отыскиванию вольности» «время от времени» все более усиливается. Он предлагал «всех крестьян, состоявших в Грузии, оставить навсегда в бесспорном владении» за помещиками. Однако провести в жизнь подобную установку главнокомандующего оказалось трудно, и российские власти от нее отказались; запрещение крестьянам в судебном порядке «отыскивать свободу» дало бы грузинским тавадам немалый повод, чтобы этот запрет распространить и на Южную Осетию, где крестьяне вели освободительную борьбу.
Несмотря на откровенную протавадскую политику Петербурга, рассчитанную на создание в грузинском дворянстве своей социальной опоры, российские власти не очень доверяли грузинской знати после 1832 года. Это особенно замечалось прежде всего в сфере государственной администрации. Тот же Розен ставил вопрос о приостановлении приема на государственную службу детей грузинских тавадов. Подобное «недоверие» было особенно важно для Южной Осетии, где князья Эристовы все еще покушались на российскую приставскую систему. Понимая, что грузинские тавады могут вернуться в югоосетинские общества, Розен в 1834 году решил существенно усовершенствовать приставство, приблизив его к нуждам самих осетин. Он отмечал отдаленность от Южной Осетии приставств, одно из которых входило в Управление горскими народами, жившими по Военно-Грузинской дороге, три других – в Горийское окружное управление. Наиболее важными для Розена являлись приставства, входившие в Горийский округ, поскольку они относились к территориям, на которые тавады имели феодальные притязания. По его мысли, следовало для этих трех приставств назначить главного пристава из российских офицеров, подчинив ему частных приставов из грузинских дворян. Таким образом последние оказывались под серьезным контролем и снижался риск, что основные районы Южной Осетии окажутся в феодальной зависимости от тавадов, в их неформальном административном подчинении. В своих планах в отношении Осетии барон Розен шел еще дальше. Он подчеркивал важное военно-стратегическое и коммуникационное значение Осетии для России, укрепившейся в Закавказье. «Один взгляд на карту, – писал Розен в Петербург, – удостоверяет, что земля сия», т. е. Осетия, «во многих отношениях заслуживает особенного внимания правительства. Прочное владычество наше в Осетии решительно разрежет хребет Кавказских гор на две части, тогда как ныне одна лишь Военно-Грузинская дорога пересекает сообщения между полупокоренными и враждебными нам народами». Главнокомандующий писал, что осетины хорошо сохранили христианские традиции, просят прислать к ним духовных лиц и ходатайствуют об открытии у них школьных училищ. Возвращаясь к вопросу о гражданском управлении, барон Розен думал создать в Осетии свою собственную приставскую администрацию, разместив ее в одном из осетинских селений. В этом же селении, где бы сосредоточилось управление Осетинским округом, он предполагал «учредить пост из нескольких казаков». Впервые, таким образом, Розен выдвинул идею об административном соединении всех осетинских обществ, полагая, что такое объединение серьезно укрепит позиции России в центре Кавказа.
