Игра... с отрубленными головами...
В декабре 1844 года наместником Кавказа и главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом стал М.С. Воронцов. При жизни и после нее о нем высказывались по-разному – одни его подвергали жесткой критике, другие воскуряли ему фимиам. В какой-то мере и критики, и льстецы были правы. Не стоит забывать, «наместник Кавказа» по определению не мог быть похожим на «новороссийского генерал-губернатора» – должность, которую М.С. Воронцов долго занимал. Кавказ всегда был особым районом, перекраивавшим «своих героев». Европеизированный род Воронцовых внушал Михаилу Семеновичу, одному из своих ярких представителей, аристократическую нравственность, о которой наместник любил напоминать на Кавказе своим собеседникам. Гордость родом и нравственностью, проявившаяся у Воронцова на Кавказе, была, однако, одним из наиболее ярких симптомов того, как в нем в лихолетье кавказских событий углублялась внутренняя противоречивость; именно здесь, на Кавказе, благодаря этой противоречивости усилятся в портрете наместника две главные краски – белая и черная. Эти две краски преобладают в этом портрете и в наше время, хотя Воронцов представлял собой на Кавказе слишком сложное явление для столь скудной палитры.
Отличительная черта наместника и нового главнокомандующего заключалась в глубокой наблюдательности, в способности увидеть то, чего не замечали предшественники. Это свойство характера позволило Воронцову обратить внимание на особенности грузинского феодализма и сопоставить его с российским феодализмом – то, чего не замечали ранее другие главнокомандующие и намеренно избегают в своих научных оценках грузинские историки. Уже в самом начале своей службы наместником Воронцов подчеркивал, что «в Грузии, как и в России, крепостное право дворян над крестьянами». Наряду с этой общей стадиальной одинаковостью он отмечал и другое: «но здесь (в Грузии. – М. Б.) права дворян имеют свойство более феодальное, нежели крепостное». Определением «более феодальное, нежели крепостное» Воронцов демонстрировал свое видение серьезных различий в двух по существу разных системах феодализма. Поясняя эту свою мысль, он продолжал: «По дикости нравов прежнего времени» феодальные права «сии, особливо у князей сильных и случайных, были неограниченны и часто касались самой жизни крестьянина». В этом кратком пассаже – ключевая составляющая, отличавшая грузинский феодализм от российского. Но сначала о первой части фразы – «По дикости нравов прежнего времени». В ней Воронцов явно имеет в виду феодальную Грузию до ее присоединения к России; речь, естественно, идет о «дикости» феодальных «нравов» времен персидских шахов, когда в Грузии в чистом виде господствовал азиатский феодализм. Что касается главной мысли – неограниченности феодального права, то это было не только вынесенное из прошлого свойство, но и та особенность, вокруг которой, собственно, столь противоречиво развивались российско-грузинские отношения. Рассматривая «второстепенные» стороны грузинского феодализма, наместник указывал на сохранение в нем «до недавнего времени» обязанностей крестьян перед своими феодалами, ставивших их, крестьян, в положение холопов или же рабов. Воронцов был уверен, что благодаря России к 40-м годам XIX века крестьяне перестали выполнять функции, свойственные холопам или же рабам. Еще ошибочнее, чем это, было другое положение – об ослаблении грузинского феодализма под влиянием «российских преобразований». Развивая этот тезис, наместник ссылался на «ликвидацию» российскими властями рабства и холопства в грузинском феодализме, якобы приводившую к усилению борьбы крестьян за свое освобождение. Усиление антифеодальной борьбы крестьян, стремление последних получить свободу Воронцов считал результатом политики ограничения российскими властями грузинского феодализма, будто бы спровоцировавшей движение крестьян «к отысканию» свободы от помещиков. «По вступлении моем в управление Закавказским краем», – писал наместник, – я обратил внимание на бесстрастно полученные мною жалобы помещиков на неповиновение им крестьян, а последних – на неправильное владение ими помещиками. Из собранных по сим жалобам сведений оказалось, что стремление здешних помещичьих крестьян к отысканию свободы до такой степени усилилось, что все присутственные места наполнены делами этого рода». Таким образом, ложно обозначив причину крестьянского движения в Грузии и Южной Осетии, Воронцов, опасавшийся крестьянских волнений, принял важное для всего Закавказья решение об отмене закона, согласно которому крестьянин имел право добиться судом свободы, если помещик не располагал документами, юридически подтверждавшими его феодальное право на владение крестьянином. Усилив своим решением институт государственного крепостничества, одновременно наместник позаботился и о совершенствовании системы несения крестьянином повинностей. По его мысли, в этом должны были участвовать полицейские силы, призванные оказывать помещикам помощь в сборе повинностей. Как видно, Воронцов, с одной стороны, понимал, что грузинский феодализм унаследовал «дикие права прежнего времени», с другой – принимал решения, углублявшие и развивавшие деспотические формы феодального господства в Грузии.
В контексте общих суждений о феодализме в Грузии и принятых наместником решений в тяжелое положение попадала южная часть осетинских обществ, административно оказавшихся в губерниях Закавказского края. Сложность ситуации заключалась не столько в области мировоззренческих пристрастий Воронцова, сколько в крайне устойчивой его политической ориентации всего лишь на один этно-сословный слой – грузинских тавадов, при этом он отодвигал на второй план любые другие сословия Кавказского края. Поскольку Южная Осетия для тавадов являлась одним из главных районов их феодальных притязаний, то было очевидно, что могло ожидать разоренное осетинское крестьянство при новом наместнике. Мы говорим о «разорении» Южной Осетии, используя глагол, чаще встречающийся в документах того времени. На самом деле современники свидетельствовали о более тяжелой, чем обычное разорение, картине, создавшейся в 40-х годах XIX века в южных районах Осетии, пограничных с Грузией. Карательные экспедиции и отряды грузинских тавадов, под видом сбора повинностей грабившие крестьян, довели Южную Осетию до опустошения и крайних форм нищеты. Архивное управление грузинского правительства в 1860 году опубликовало полный текст «Краткого исторического обзора Горийского уезда», куда Южная Осетия на момент составления «Обзора» входила как «Осетинский участок». В нем приводятся сведения как о Грузии, так и о Южной Осетии, в отношении которой российские власти вели подчеркнуто дискриминационную политику. В «Обзоре» – данные об экономике и материальном положении грузинского и осетинского крестьянства. Они рисуют два разных мира, два несопоставимых уровня жизни. Грузинский крестьянин питался «босбашом из баранины... чихиртмы из курятины или молодой козлятины (род соуса), плова, хотя любимая» грузин «пища вареная или жареная курица, цыплята, шашлык из баранины хаш-лама (бечи – лопатка быка), холодная вареная говядина уничтожаются в огромном количестве при всех званных обедах». Высокий уровень материального достатка грузинского крестьянства отмечал Воронцов. По свидетельству последнего, «...есть в Грузии весьма значительное количество у крестьян зажиточных, но в особенности в Кахетии... Встречаются крестьяне, которые, можно сказать, богаче своих владельцев». Наместник объяснял это тем, что грузинский крестьянин вносил помещику в виде устойчивой повинности 1/10 часть урожая, остававшейся у крестьянина части урожая было вполне достаточно, чтобы содержать свое хозяйство в стабильном состоянии. Воронцов считал, что в Грузии были титулованные дворяне, по уровню жизни уступавшие крестьянам. Это отмечал и анонимный составитель «Обзора» о Горийском уезде. Но в том же «Обзоре» подчеркивалось, что «Грузинское дворянство и торговое сословие заметно сближаются с европейским образованием, строят удобные и пространные здания для своих помещений, по новейшей архитектуре; в меблировке и украшении комнат видна уже комфортабельность; многие из них хорошо образованы и живут в европейском вкусе».
Разительных перемен в экономике, культуре Грузия, которой еще сравнительно недавно грозило исчезновение, достигла благодаря России. Стоит подчеркнуть и то, что дискриминационная политика российских властей на Кавказе в значительной мере использовалась в интересах той же Грузии, выдвигавшейся Петербургом на место экономического, политического и культурного центра Кавказа. На территорию Грузии было не принято направлять карательные экспедиции; они направлялись в любые другие районы Кавказа. Грузии стали отводить другую роль – на это указывает участие грузинских боевых и милицейских вооруженных отрядов в подавлении крестьянских и народно-освободительных движений.
