которых он усиленно пропагандировал и развивал «новое учение о языке», базирующееся теперь на идее возникновения всей человеческой речи из первичных «трудовых выкриков» или звуковых комплексов. Причём, если сначала он выделял двадцать четыре таких комплекса, а затем свёл их к двенадцати, то в конце своих «научных» изысканий, положенных затем в основу изобретённой им «лингвистической палеонтологии», он остановился всего на четырёх звуках или так называемых первичных «трудовых выкриках», изначально «не имевших никакого значения» и использовавшихся исключительно в магических целях. Более того, это ключевое положение новой вариации прежней марровской теории стало «элегантно» сочетаться с его очередной новацией об изначальной множественности языков, поскольку, несмотря на всю общность этих четырёх «выкриков», разные социальные группы придавали им совершенно разное значение.
Как и почему именно эти звуковые комплексы Н.Я. Марр определил как базовые, он никогда и нигде не пояснил. Несколько позднее за него это попытался сделать один из его ближайших учеников и преемник на посту директора Института языка и мышления АН СССР академик И.И. Мещанинов, опубликовавший две известные работы — «Введение в яфетидологию» (1929) и «Новое учение о языке: стадиальная типология» (1936). Однако все дальнейшие работы самого академика Н.Я. Марра, созданные им в 1920-1930-х гг., в частности «Общий курс учения о языке» и «Бакинский курс», в конечном счёте свелись к тому, чтобы доказать главный постулат своей теории — все языки проистекают из четырёх первичных звуковых комплексов. Причём, ускоренными темпами приспосабливая «новое учение о языке» к марксистской «пятичленке» и классовой теории, Н.Я. Марр и его ученики довольно быстро и легко обнаружили и целые революционные сломы в лексике и семантике различных языков в период всех эпохальных (революционных) перемен в истории человеческой цивилизации и даже заявили об открытии ими нового явления — особой «речевой революции» как составной части общекультурной человеческой революции.
Если попытаться коротко суммировать все открытия Н.Я. Марра, сделанные им в последние годы, то основные положения «нового учения о языке» выглядят следующим образом: 1) язык имеет классовую природу, являясь «надстройкой» над социально-экономическим базисом; 2) стадиальность языка напрямую связана со стадиальностью человеческого общества, а значит, Рано или поздно должен возникнуть новый язык коммунистического общества; 3) человеческий язык произошёл от «трудовых выкриков» в результате «звуковой революции» и напрямую связан с началом трудовой деятельности человека; 4) все слова всех языков имеют общее происхождение (моногенез) от «четырёх элементов» — изначальных трудовых выкриков — «сал», «бер», «йон» и «рош» и, наконец, 5) язык может изменяться до неузнаваемости посредством «социального взрыва», как, например немецкий язык, выросший из сванского языка.
Надо сказать, что ещё при жизни Н.Я. Марра к его необычайно «смелым» открытиям и научным сочинениям относились крайне неоднозначно. Например, два крупнейших представителя Пражского лингвистического кружка, ставшего тогда одним из главных центров структурной лингвистики, профессора Роман Осипович Якобсон и Николай Сергеевич Трубецкой называли его труды «белибердой параноика», рецензировать которые «должен не лингвист, а психиатр». В то же время главный партийный идеолог, а затем и лидер «правых уклонистов», известный «путаник» и русофоб Николай Иванович Бухарин, напротив, восторженно писал о том, что «при любых оценках яфетической теории Н.Я. Марра необходимо признать, что она имеет бесспорную огромную заслугу как мятеж против великодержавных тенденций в языкознании, которые были тяжёлыми гирями на ногах этой дисциплины». Аналогичных восторженных эпитетов «новое учение о языке» удостоилось из уст и других сильных мира сего, в том числе Льва Давыдовича Троцкого, Анатолия Васильевича Луначарского, Михаила Николаевича Покровского, Андрея Януарьевича Вышинского и Сергея Фёдоровича Ольденбурга.
При этом, как считают ряд историков (Б.С. Илизаров[230]), в те же годы особый интерес к теории Н.Я. Марра проявлял и лично И.В. Сталин, правда не столько из простых, сколько из сугубо политических соображений. В первую очередь он якобы пытался использовать его как маститого этнографа и лингвиста, способного оказать реальную поддержку сталинской национальной и языковой политике. Во вторую очередь он использовал Н.Я. Марра как специалиста в области бесписьменных народов, способного быстро решать практические задачи разработки новых алфавитов, а главное, участвовать в разрешении вопроса о будущем едином языке и едином общемировом алфавите. Наконец, якобы генсек пытался использовать Н.Я. Марра не только как признанного гуру в области советского языкознания, но и как «своего человека», способного помочь овладеть последним бастионом «буржуазной автономии», то есть Академией наук СССР. Между тем, как справедливо указал тот же С.И. Романовский,[231] сейчас подобного рода оценки не имеют особого значения, поскольку важно понять то, что вплоть до начала 1950 г. все сочинения академика Н.Я. Марра и его учеников воспринимались властью и официальной наукой как вершина советского, подлинно марксистского языкознания. При этом традиционная лингвистическая компаративистика (сравнительно-историческое языкознание) и особенно индоевропеистика были признаны особо вредными «буржуазными лженауками», которые идеологически обслуживают колониализм и расизм.
Более того, ещё при жизни Н.Я. Марра был опубликован целый сборник «Против буржуазной контрабанды в языкознании» (1932), где разгромной критике и прямым политическим обвинениям в «троцкизме» и «социал-фашизме» подверглись многие видные советские лингвисты, неоднократно выступавшие с резкой критикой «нового учения о языке», — профессора Е.Д. Поливанов, А.М. Пешковский, Н.Н. Дурново, Г.О. Винокур, Н.Ф. Яковлев и другие, а также молодые участники оппозиционной марризму группы «Языкофронт» во главе с Г.К. Даниловым, П.С. Кузнецовым и Т.П. Ломтевым.
Надо сказать, что многие советские и российские историки и лингвисты, которые специально занимался изучением марризма (В.А. Звегинцев, В.М. Алпатов, М.В. Горбаневский, И.М. Дьяконов[232]) и предметно анализировали его научное наследие, как правило, приходили в ужас от бессодержательности, беззастенчивой глобальности и откровенной бредовости «нового учения о языке». Им ничего не оставалось, как признать, что подобное «учение» можно было сочинить, только имея заведомо расстроенную психику. Однако «подобное оправдательное толкование» марризма отрицали ряд их оппонентов, в частности профессор С.И. Романовский,[233] который утверждал, что с психикой у Н.Я. Марра как раз всё было в полном порядке и больна у него была отнюдь не психика, а совесть. Именно она и «перестала контролировать его разум», который «стал рождать всеядных и ненасытных монстров». Вышло же это потому, что «академик Н.Я. Марр, не утруждая себя познанием сути марксистской доктрины, беззастенчиво вломился в марксизм и сотворил своё „новое учение о языке“ так, что марксизм стал восприниматься как почти тождественное отражение в зеркале языкознания».
Как считают ряд учёных (Г.А. Климов, В.М. Алпатов, Р. Лермит[234]), после смерти академика Н.Я. Марра многие советские лингвисты, которые всегда позиционировали себя как его ближайшие соратники и ученики, в том числе академики Н.С. Державин и И.И.
