Осенью (в октябре) 1864 года последовал указ Александра II об отмене крепостного права в Тифлисской губернии. В нем еще раз повторялся тезис о том, что в основе реформы лежит «Манифест от 19 февраля 1861 года», но вместе с тем говорилось о том, что были разработаны различные проекты, учитывавшие особенности края. Концепция этих дополнений, о которых упоминал император, решительно была направлена на соблюдение интересов грузинской знати.
Кроме той специфики, о которой могли заявить сами грузинские князья, особое положение в контексте проводившейся в Грузии реформы занимала Южная Осетия. Главным для нее являлся учет природы грузинского феодализма, насильственно насаждавшегося в осетинских обществах. Фактическое отсутствие во «владениях» Эристави и Мачабели барщинного хозяйства и взимание только денежной повинности – тем более взимание ее карательными мерами – относило феодальное устройство в Южной Осетии к импортным, восточно-деспотическим. Напомним об очень важном: в отчете осетинского участкового заседателя за 1864 год подчеркивалось, что «помещиков, которые бы жили в Осетинском участке, нет», они жили за пределами Южной Осетии. Эристави и Мачабели, основные «владельцы» в Южной Осетии, олицетворявшие в ней феодализм, каждый год объявляли о новых повинностях и перед тем как собирать их, присылали свою «дружину» «и для получения этих повинностей... ставили экзекуцию»; т. е. старались осуществлять хорошо знакомое им проперсидское феодальное господство. Изменить его российской реформой, менявшей отношения между помещиком и крестьянином, основанные на иной феодальной системе, по определению было невозможно. Чтобы яснее было читателю, приведем три небольших описания: а) «В один прекрасный день в село Тадикусан приезжают представители фамилии Мачабеловых в количестве 10–15 чел., с ног до головы вооруженных, и грозно, внушительно требуют у осетин покорности себе, уверяя их, что это земля Мачабеловых. В знак своих прав, забравши с собою все, что можно взять у бедного крестьянина, они, вполне довольные собою, уезжают обратно». Именно так поступали персидские вали, когда Грузия находилась под игом Персии. В сущности, здесь нет крепостного права, а есть феодальный разбой, который приходом группы Мачабеловых не завершался; б) «Спустя некоторое время являются в том же порядке и с теми же точно требованиями представители другой фамилии – Абашидзевы. Впрочем, последние обнаруживают больше пылкости и благородного задору. Забирают из дому все, что только подвернется им под руки, угоняют скотину – и дело с концом! Знай, мол, нашу княжескую удаль и молодчество!.. Горе бедному крестьянину, если он вздумает заступиться за свое имущество и окажет какой-либо протест»; в) «Те же самые Абашидзевы, в количестве 10 чел., прекрасно вооруженных, напали на дом того же несчастного крестьянина в то время, когда мужчины были на работе, а в доме оставалась одна дряхлая старуха. Избив старуху прикладом ружья до полусмерти, князья угнали весь скот, а также забрали из дому ружье, шашку и кинжал. Когда работавшие крестьяне (их двое) узнали о постигшем их несчастии, немедленно пустились догонять князей, чтобы как-нибудь уговорить не подвергать их такому беспощадному разорению. Князья, как только завидели идущих за ними хозяев увозимого ими добра, открыли по ним огонь, причем одному раздробили пулею всю челюсть и плечо». Мы привели картины из жизни Южной Осетии. Что же до крестьянской реформы, то она, несомненно, касалась Южной Осетии, но без серьезных политических перемен, если не считать поверхностных формальностей, которые не препятствовали ужесточению грузинского деспотического режима в югоосетинских обществах. В официальной переписке, связанной с крестьянской реформой, считалось, что князья Мачабеловы не обладают крепостным правом, но при этом, как уже отмечалось, они были признаны владельцами земли в семи осетинских обществах. Отношения между князьями и этими обществами, как уже указывалось, были основаны на мулькодарстве, согласно которому осетины должны были нести повинность – 1/10 собранного урожая. Многие крестьяне желали освободиться от этих отношений, поскольку без разрешения Мачабеловых они не могли распоряжаться своими участками земли, сохранявшимися за ними по указу императора (1852 г.). Крестьяне просили выдать им выкупную ссуду, чтобы на самом деле освободиться от постоянных варварских притязаний. Но администрация наместника объясняла, «что на имения князей Мачабели... не может быть распространена выкупная операция, так как в силу местного положения землею и другими угодьями наделяются лишь крестьяне, освобожденные от крепостной зависимости». Таким образом, 1500 крестьянских хозяйств, населявших семь ущелий Южной Осетии, в сущности, не были отнесены к зоне, где было крепостное право, а стало быть, остались вне крестьянской реформы и оказались в заложниках грузинского национального феодализма. Именно этим объяснялся прежде всего тот разнузданный грабеж со стороны князей, примеры которого мы привели выше. Как и крестьяне-осетины, жившие в так называемых имениях Мачабели, значительная масса населения, считавшаяся хизанами, – к ним относили крестьян лично свободных, но живших на землях другого владельца – частного, казенного или церковного, – также оставалась вне поля крестьянской реформы. Казенные хизаны платили оброк, четко определенный законом. Хизаны, поселившиеся на частных землях, подпали под феодальный произвол. Однако согласно закону о крестьянской реформе, в Тифлисской губернии хизаны обязаны были нести помещику повинности еще два года, по истечении которых переходили в разряд «людей свободных состояний существующих»; такой переход «через два года» становился для хизана настоящим испытанием – он или должен был покинуть землю, на которой жил, или же сносить произвол помещика. Мозаика социальной ситуации этим не исчерпывалась. После тяжелой судебной тяжбы между Мачабели и осетинским крестьянством Николай I не стал торопить события и не пожелал более рассматривать острые – не только социальные, но и политические аспекты грузино-осетинских отношений. Понятно также, что Эристави, несмотря на явно выгодную сделку, которую предлагало правительство, не согласились бы на добровольный отказ от крепостнических притязаний, тем более что они, как и Мачабели, получая пособие в 5000 рублей серебром, ограничивались бы в правах на земельную собственность. Но был еще один очень важный момент – князья Эристави, видя, что их правительство не тревожит, как то было с Мачабели, решили, что это из-за их особых «заслуг» перед Россией. В силу этих привходящих обстоятельств ко времени крестьянской реформы 1864 года владения князей Эристави реально были наиболее крупным оазисом, официально отнесенным к районам, где сложились крепостнические отношения. Поясним, однако, что между феодальными отношениями во владениях Эристави и отношениями, которые были у Мачабели с крестьянами, над которыми в 1852 году не признали крепостного права, не было сколько-нибудь серьезных различий. Как уже указывалось, и у Мачабели, и у князей Эристави наблюдался один и тот же тип грузинского феодализма. Отличие состояло в формальной стороне – в 1864 году перед князьями Эристави не был поставлен вопрос о признании или непризнании за ними права на крепостничество, как это было сделано с Мачабели, иначе последовал бы точно такой же указ, каким был указ Николая I от 1852 года. В положении, в котором были Эристави, оказалась целая группа грузинских тавадов, в последние десятилетия (в особенности при Воронцове) добившихся у российских властей феодальных владений в Южной Осетии. К ним относились помещики Орджоникидзе, князья Павленишвили, Палавандишвили, Амираджиби, Диасамидзе, Абашидзе и др. Феодализм этих князей и помещиков также был сугубо грузинским – аннексия, насильственное требование покорности и установление сюзерено-вассальных отношений на захваченной территории. Несколько иной социальный и политический режим был установлен в Кударском обществе Южной Осетии. Кроме того, что оно было искусственно отторгнуто от Южной Осетии и административно отнесено к Рачинскому уезду Кутаисской губернии, небольшое осетинское общество оказалось особенно уязвимым под напором грузинского феодализма.
Отдельно стоит отметить, что вся документация вплоть до указа Александра II, связанная с проведением крестьянской реформы в Грузии и Южной Осетии, составлялась исключительно силами самих грузинских тавадов – роль российских властей и Петербурга сводилась главным образом к организации и к экспертному контролю крестьянской реформы. Естественно, что у этой документации, в особенности относящейся к Южной Осетии, был свой политический подтекст. Он выражался в редакционных тонкостях, ясно дававших понять, что феодальные притязания у грузинских тавадов распространяются не просто на собственность, но и на саму территорию Южной Осетии. Так, в «журнале Временной комиссии по устройству быта помещичьих крестьян в Кутаисской губернии» была сделана запись: «В Рачинском уезде, Кударском участке, в верхней части Кударского ущелья, находятся населенные помещичьи имения, в коих водворены крестьяне из осетин». Подобные формулировки встречались и в других случаях. Из текста в такой редакции, однако, можно было понять, что в Кударском ущелье местное население – грузины, хотя его населяли в основном осетины. В целом же в Южной Осетии не было крепостнической системы как таковой, а существовала прогрузинская форма наделения князей и помещиков землей и правом владения крестьянами от имени государственной власти России. В то же время российское государство не издавало законов, которые бы в Грузии и Южной Осетии создавали институты крепостничества. Несмотря на это, во время крестьянской реформы в Грузии формально ставился вопрос об освобождении крестьян от крепостного права, на котором настаивали грузинские тавады. В результате реформа в ряде районов Южной Осетии фактически сводилась к созданию крестьянских наделов и установлению в связи с этим новых отношений между крестьянином и грузинскими феодалами. Добавим: проводя реформу и создавая крестьянские наделы, власти исходили в Южной Осетии из принятого для Грузии общего положения об отмене крепостного права. Поэтому в случае с Южной Осетией признание в ней «крепостного права» произошло одновременно с его тут же последовавшей отменой. Эта форма крестьянской реформы оказалась наиболее удобной для российских властей, создававших в имениях князей крестьянские наделы. Она обеспечивала создание более понятной системы отношений между «владельцами» и крестьянами, позволяла избежать той путаницы, с которой российские власти столкнулись, разбираясь с владельцами Мачабели – не признав за ними в 1852 году права на крепостную зависимость крестьян, но сохранив здесь и после реформы сугубо персидский тип феодальных отношений. Что касается самих крестьянских наделов, к определению которых, собственно, сводилась крестьянская реформа, то они в условиях Южной Осетии были невелики. Для поливных участков их величина составляла 5 десятин, для неполивных – 10 десятин. Если при закреплении за крестьянами этих участков создавались излишки, то их отрезали в пользу помещика. Повторим: наделы создавались только там, где Комиссия и Комитет признали господство крепостнических отношений. Отдельное положение реформы распространялось на горную зону Южной Осетии, где учитывалась специфика хозяйственных отношений. Наиболее важным элементом реформы в горах следовало считать стремление грузинских феодалов воспользоваться преобразованиями и продвинуть свое господство значительно глубже в горную полосу. Стоит также подчеркнуть: горные районы, за редким исключением, не были переведены на рельсы российского феодализма – то, чего добивалось правительство, не произощло. В этом отношении наиболее характерна картина, складывавшаяся в Кударском обществе, отнесенном к Кутаисской губернии. Мысль З.Н. Ванеева о том, что в Кударском обществе 97% населения было охвачено крепостничеством грузинских феодалов, не совсем точна. В этом обществе было 5307 хозяйств, не числившихся за помещиками, и только 1074 были признаны крестьянскими хозяйствами, принадлежащими помещикам. Первых комиссия называла «горским свободным населением», в отношении вторых подчеркивалось, что крестьяне находятся «в исключительных отношениях к помещикам, коим они платят повинности скотом и домашними изделиями»; согласно принятому положению, оба сословия благодаря реформе фактически получили законный статус. Таким образом, в Кударском обществе отношения помещиков и зависимых крестьян не были признаны крепостническими. По примеру этого общества проводники реформы поступали так же в ряде других горных районов Кутаисской губернии, например, в Сванетии, Мингрелии и др. В работе З.Н. Ванеева «Крестьянский вопрос и крестьянское движение в Юго-Осетии в XIX веке» (Сталинир, 1956) дается подробное описание проведения крестьянской реформы и поземельного устройства, и нет необходимости вновь воспроизводить эти аспекты темы. Отметим главное – политическая суть реформы в Южной Осетии сводилась к двум концептуальным составляющим: а) признать в юго-осетинских обществах господство грузинских тавадов – то, против чего прежде всего и боролся осетинский народ; б) с отменой «крепостного права» перевести грузинский феодализм в Южной Осетии на российский путь развития. Добиваясь реализации этих двух основных положений, реформаторы особое внимание уделили распределению земли. По существу, в принципе распределения земли была заложена стратегия реализации двух наиболее важных задач, обозначенных выше. По данным З.Н. Ванеева, до реформы на один крестьянский двор приходилось пахотной земли в среднем 3 десятины, ожидалось, что размер крестьянского надела увеличится до 5 десятин для поливных участков и до 10 – для неполивных, однако в результате реформы этот надел был для Южной Осетии доведен до 2 десятин. Расчет при этом был прост. Создавая ощутимую для осетинского крестьянства нехватку земли и сохраняя при этом большие земельные участки для крестьян во внутренней Грузии, российские власти рассчитывали спровоцировать переселение осетин из Южной Осетии главным образом в Восточную Грузию, где по-прежнему не хватало рабочих рук. С этой же целью предусматривалось и другое – наиболее низкая норма надела земли была особенно распространена в предгорной зоне Южной Осетии, что также делалось не без политического умысла; предполагалось привлечь в Восточную Грузию горцев, живших в районах, не всегда доступных для российских и грузинских властей.
