Абречество как форма социального протеста осетин
Осетинский народ, являясь древней частью индоевропейского мира, за свою многотысячелетнюю историю накопил богатейший опыт политической культуры. Но особенно длительным в истории осетин был период военной демократии, начало которого принято датировать VII веком до нашей эры. На этом этапе осетины выработали нравственные принципы, ставшие основополагающими в их высокой рыцарской культуре. После XV века исторические источники не зафиксировали фактов, когда бы осетины совершали на соседей вооруженные нападения и развязывали бы войну. Позже обнаружилось, что осетины хорошо воюют вместе с соседями в больших войнах и проявляют максимальную сдержанность в межэтнических конфликтах; чаще всего им приходилось воевать на стороне Грузии и России, которые всегда воспринимались как союзники. Ценили ли последние самоотверженность, готовность осетин отдать свою жизнь во имя этих союзников, с которыми исповедовали одну веру? Вопрос этот часто возникает перед осетином – нашим современником, которому новые реальности принесли немалые испытания. Ответить на него сложно... Грузинские Картли-Кахетинские цари часто развязывали войны, приглашали на помощь осетин, давали им «золотые чаши» за мужество, а затем предательски на них же шли войной. Россия... щедро одаривала осетин наградами высокой пробы и тут же забывала о них. Николай I во время Крымской войны не скупился на награды и деньги для осетин, а вскоре отдал их на растерзание грузинским тавадам. Несмотря на это, благодаря традиционной политической культуре неизменными оставались для Осетии тяга к России и народам Кавказа. Неразрывными были отношения осетинского и грузинского народов. Нет сомнения, что именно этот неоспоримый факт явился главным основанием, не позволившим в XIX веке Осетии начать народную войну во имя свержения грузинского феодального ига, тяготы которого были сопоставимы с насилием Ага-Мухаммед-хана Каджара. Но у осетин, как и ряда европейских народов, всегда была своя особая форма борьбы с социальным злом, становившимся опасным для народа. Она известна как «абырэг», при переводе с осетинского языка используют название «абрек», а само явление называют «абречеством». Это явление, как правило, было связано с борьбой народа против чужеземного засилья – так, как то происходило в английской истории, где романтический герой Робин Гуд, противостоя норманнским завоевателям, защищает обиженных и бедных. Осетинское абречество, в XIX веке являвшееся формой сопротивления грузинскому господству в Южной Осетии, только внешне может напоминать современный терроризм. Но в отличие от последнего, основанного на реакционных течениях исламского фундаментализма, абречество – движение сугубо светское и зиждится на идее социальной справедливости. Существует еще очень важное отличие между абречеством и современным терроризмом: абреческое движение – народное, не связанное какими-либо политическими и социальными группами, а терроризм – явление сектантское, возникшее в исламе в XI веке и продолжающее оставаться сектантским. Сектантский терроризм стремится к массовости, осетинское абречество предполагает «одиночный» уход в подполье или же действия небольшой группой – не более 5–6 человек. Само объявление об уходе в абречество содержало в себе проявление социального протеста.
В Южной Осетии, где социальные противоречия обострились в пореформенное время, абреческое движение оживилось в 60-е годы XIX века. В годы крестьянской реформы известным абреком здесь был Нони Чибиров. Но по-настоящему абречество в Южной Осетии, беспокоившее российско-грузинские власти, стало набирать силу в 80–90-е годы XIX века. Подъем его объяснялся тотальным наступлением грузинского феодализма на югоосетинские общества. Наиболее известными в то время абреками были Иосиф Хубулов, Хадо Ханикаев, Тате Джиоев, Вардан Хетагуров и др. Для подавшегося в абреки важно было получить признание в народе. Он мог заслужить его двумя средствами – личным мужеством и справедливостью своей борьбы. Этим, пожалуй, объясняется вызов, который Сандро, Тате Джиоевы и Малгоев послали ахалгорскому приставу. «Мы слыхали, – писали они приставу, – что как будто мы вам очень нужны, преследуете нас и не можете встретить нас. Так, если ты не баба какая-либо, то выходи к нам навстречу с тремя сотнями казаков или гапаров и тогда видно будет, кто какое имеет мужество». К этой группе абреков позже присоединился еще Лексо Тавгазов. Официальные лица их называли «разбойниками» и характеризовали как «весьма дерзких». За ними постоянно по следам ходили «преследователи», состоявшие из начальника уезда, одного офицера и тридцати охотников из стрелковой дружины. Абреки между тем заходили в село, узнавали кто в нем богат, «после чего посылали своих агентов к ним с предупреждением о приготовлении дани». Уездный начальник, организовавший постоянную слежку за группой абреков, возглавляемой Тате Джиоевым, ссылался на трудности, встречавшиеся при попытках ее ликвидации. В числе этих трудностей он называл всеобщую поддержку, которую ей оказывали люди. Так, уездный начальник подробно описывал тифлисскому губернатору то, как в селе Басини «радушно» «были встречены населением» абреки. Власти пытались привлечь самих осетин к поимке абреков. Уездный начальник «обратился за содействием к старшине» «Корского общества и когда увидел, что не только никто не сочувствует делу преследования» абреков, «но даже его самого обзывали безмозглым, он, старшина, вынужден был бросить след разбойников». Стоит заметить, что в осетинском народе внимательно следили за поведением каждого абрека, и если его действия и поступки были справедливы и мужественны, то он находил поддержку в каждом доме. В то же время абрек, нарушавший традиционное для него поведение, направленное на защиту интересов людей, мог подвергнуться бойкоту (хъоды. – М. Б.), и тогда он был обречен. Грузинские феодалы, обосновавшиеся в Южной Осетии, хорошо знали, что осетинские абреки придерживаются определенных правил и всячески старались иметь с ними мирные отношения. Это особенно проявилось после того, как в упорном бою группа Тате Джиоева была ликвидирована и появилась новая – группа Илико Пухаева. Уездная полиция не могла с ней справиться, хотя преследовала ее большими силами. Газета «Тифлисский листок» по поводу Пухаева писала: «обращают на себя внимание мотивы уездной полиции, почему Пухаев и его сподвижники неуловимы. Потому говорит она, что население, не исключая дворян-помещиков, оказывает Пухаеву и его шайке явную поддержку, снабжая шайку пищей, ружьями, патронами, сообщая о времени преследования...» Группа Пухаева преследовала главным образом грузинских помещиков и разбогатевших в Южной Осетии грузинских священников. Так, она угрожала князю Палавандову, письменно требуя от него «присылки в лес денег, хлеба и проч., угрожая в противном случае нападением на его дом». Группа Пухаева напала на князя Павленова, забрав у него деньги. Они же ограбили двух грузинских священников. Периодически люди Пухаева перекрывали Военно-Грузинскую дорогу и совершали дерзкие нападения на транспорты. После пятилетнего абречества Пухаев был убит. Тут же появился новый абрек – Карум Хубиев. Он отличился нападением на князя Цицианова. Громкую известность получил абрек Кужи Остаев. Периодически с ним участвовали в нападениях на богатых его близкие родственники.
Не затухавшее в Южной Осетии абречество, как наиболее примитивная и малорезультативная борьба, свидетельствовало о глубокой социальной деградации осетинских обществ, происшедшей под напором грузинской феодальной экспансии. В то же время стоит отметить важную сторону абречества как формы социального сопротивления. В 8090-е годы XIX века Южная Осетия была перед угрозой не только массового восстания, но и этнической войны. При таком развитии событий в тех конкретных условиях Петербург, чтобы еще больше приблизить к себе грузинское дворянство, мог бы решиться пойти на крайние меры – вплоть до «черкесского варианта», которого добивались грузинские тавады. Осетинское абречество отвлекало крестьянство от более радикальных форм борьбы, ставших опасными для народа. Оно напоминало грузинским феодалам, распоясавшимся в Южной Осетии, о «судном дне», неумолимо приближавшемся для них.
Переселенческое движение, связанное с проведением в Южной Осетии крестьянской реформы, набирало силу на протяжении всего пореформенного периода. На начальном этапе переселение из Южной Осетии в Восточную Грузию объяснялось большими, чем в Южной Осетии, наделами земли, которые отводились крестьянам в грузинских районах. Позже, после 70-х годов XIX века, к малоземелью прибавилась феодальная оккупация Южной Осетии, ставшей для грузинских тавадов своеобразной колонией. В миграции населения из Южной Осетии в немалой степени были заинтересованы российско-грузинские власти. Переселение осетин во внутренние районы Грузии поддерживалось ими по двум главным причинам: 1. Заселение ряда районов Восточной Грузии, в особенности Алазанской долины, в свое время подвергшихся набегами горцев опустошению; 2. Желание властей добиться миграции осетин из Южной Осетии, где постоянно существовала напряженная политическая обстановка. Позже к этим двум главным причинам прибавилась и другая – стремление грузинской политической элиты к ассимиляции осетинского населения; осетинские села, создававшиеся в Восточной Грузии, фактически «погружались» в плотную грузинскую языковую и культурную среду. Существовал для властей еще один мотив в инициировании миграционных процессов из Южной Осетии в Кахетию: переселение осетин в район, подверженный нападениям со стороны горцев Северо-Восточного Кавказа, создавало реальную возможность для грузинских беженцев, ранее покинувших Алазанскую долину, вернуться в свои исторические насиженные места. Осетинские крестьяне, всегда вооруженные и обладавшие высокой воинской мобильностью, становились в Кахетии щитом для грузинских поселений. Миграционный поток из Осетии в Грузию продолжался вплоть до 1914 года. Некоторое, едва заметное оживление его замечалось и позже, в советское время.
