Социальный капитал, гражданское общество и демократия: что сначала?
Даже в контексте стабильных демократий причинно-следственная связь между социальным капиталом и институциональным окружением не ясна, а в случае новых демократий этот вопрос еще более сложен. Для консолидации демократии необходим определенный уровень гражданского активизма и социальной связанности (social connectedness), но и определенный уровень плюрализма – также необходимое предварительное условие формирования паутины волонтерских групп и ассоциаций. Считается, что выживание новой демократии опирается на массовые установки и предрасположенности, составляющие политическую культуру[571]. В то же время недемократические режимы формируют условия, при которых межличностные отношения атрофируются, что оставляет демократизирующимся обществам наследие недоверия[572]. Если исходить из предположения о высокой устойчивости культурных характеристик, новые демократии, как представляется, обречены на провал по причине недостатка у населения необходимых предпосылок, связанных с установками. Однако это совершенно неверно с эмпирической точки зрения: демократии возникали и стабилизировались в странах, в которых до транзита было очень слабое гражданское общество и очень низкие уровни доверия и взаимности (например, Мексика, Чили, Испания или более поздние примеры – Румыния и Болгария).
Анализируя связь между социальным капиталом (членством в ассоциациях и межличностным доверием) и демократией, Памела Пакстон[573] эмпирически доказала обоюдность связи между гражданскими установками, поведением и демократическим управлением. Другие исследователи обнаружили, что формирование доверия и связанных с ним установок так же вероятно в недемократических условиях, как и в условиях демократии. В частности, опыт стран Центральной и Восточной Европы свидетельствует о том, что доверие и неформальные связи являются важнейшими условиями выживания в ситуации экономического дефицита и непредсказуемости политики[574]. Также существуют исследования, в которых представлены доказательства существования причинно-следственной связи, направленной от демократического и экономического контекста к массовым установкам, а не наоборот[575]. В целом существует значительный объем исследований, продвигающих идею о наличии связи, направленной от демократии к социальному капиталу и гражданскому обществу, как и исследования, в которых выдвигается идея о противоположном направлении зависимости, при этом сторонники обоих подходов твердо придерживаются своих позиций.
Все ли формы социального капитала благоприятны для демократий?
До этого момента мы анализировали наиболее желательные характеристики социального капитала и гражданского общества, которые важны для инициирования демократизации и консолидации демократии. Однако представляется, что не все формы ассоциаций и сетей одинаково совместимы с демократией. Во-первых, следуя недавно введенному разделению сетей на «соединяющие» (bridging) и «связующие» (bonding)[576], где первые объединяют людей из разных групп/с разным происхождением, а вторые – формируют внутригрупповую структуру, следует отметить, что все формы «трайбализма», этнической или религиозной лояльности представляют собой устойчивые связующие отношения. Считается, что ассоциации и группы этого типа в целом несовместимы с принципами либеральной демократии[577]. Они поощряют патронаж и коррупцию, уменьшают плюрализм и равенство[578]. Движения и группы, опирающиеся преимущественно на связующие взаимоотношения (например, религиозные группы), которые при недемократическом режиме могли способствовать высокому уровню мобилизации, направленной на либерализацию и демократизацию, после трансформации, вероятно, станут скорее не стабилизирующей, а подрывающей новый порядок силой[579].
Таким образом, сильное гражданское общество не обязательно подразумевает сильную демократию. Классическим примером этого парадокса является Веймарская республика, где сильное гражданское общество привело к возникновению нацистского режима[580]. Не настолько экстремальны, но все же достаточно драматичны недавние примеры государств Латинской Америки (Эквадор, Венесуэла, Гватемала и Боливия), в которых попытки свержения демократического режима или возвращения авторитарных лидеров связываются с наличием мощных массовых сил[581]. Эти наблюдения дополняются недавними открытиями, свидетельствующими о том, что добровольные ассоциации не способствуют созданию демократической политической культуры. Они только отражают доминирующие «культурные признаки» времени, поэтому любые изъяны в либеральных ценностях и демократических предпочтениях, вероятно, найдут отражение и многократно повторятся в самом характере гражданского общества и его деятельности[582].
Другие сети лояльности, не основанные на этническом признаке, также могут быть разрушительными для новых демократий. Например, номенклатурные сети в Центральной и Восточной Европе часто подвергаются обвинениям в том, что они тормозят политические и экономические реформы из-за смешивания частных и общественных интересов, искажения циркуляции ресурсов, ограничения доступа к информации, злоупотребления законом и в целом действий, направленных на захват государства (capturing the state). На дескриптивном уровне номенклатурные сети очень хороший пример использования неформальных социальных связей как ресурса для извлечения экономической выгоды в пользу индивидов или даже групп. Хотя в силу привилегированных позиций членов сети в социальной и экономической структуре власть этих сетей, вероятно, станет серьезным бременем для нового государства, пока их действиям будет способствовать неопределенность переходного периода[583].
11.3. Ключевые положения
• Отсутствует явная эмпирическая связь между типом и силой гражданского активизма в период до начала транзита и силой гражданского общества и социального капитала в дальнейшем, или успешностью демократизации.
• Сильные антигосударственные движения граждан в период до начала транзита могут дестабилизировать политическую сферу в новых демократиях.
• Хотя более высокие уровни социального капитала и более сильное гражданское общество связывают с более высоким уровнем демократии, не до конца ясно – это социальный капитал и гражданское общество усиливают демократию или это демократия создает социальный капитал и поддерживает гражданское общество.
• У социального капитала существуют «темные стороны»: устойчивые внутригрупповые связи и лояльность (например, этническая и религиозная, а также сетевые связи внутри политических и экономических элит) ослабляют плюрализм, снижают равенство, способствуют распространению патронажа и коррупции.
Парадоксально, но те самые движения, заново пробудившие интерес к гражданскому обществу и его роли в современной демократии, подобно движениям за независимость, которые привели к трансформациям в Центральной и Восточной Европе, сейчас скорее воспринимаются как ксенофобские, националистические и популистские. Движения за независимость, мобилизовавшие граждан для борьбы за свободу, теряют свое влияние, как только свобода появляется. Их популярность, основанная на требовании свободы самовыражения конкретных национальных идентичностей, ослабевает, как только достигаются условия для политического плюрализма. Если они решают продолжать борьбу для привлечения последователей на основе своей первоначальной цели, они, вероятно, будут восприниматься теперь как антидемократические, дестабилизирующие элементы общества. Лучшими примерами здесь являются националистические движения в посткоммунистической Европе (например, в Словакии, Боснии), которые в силу выступлений против коммунистического режима были частью созидательного гражданского общества и за использование тех же призывов в противостоянии новому демократическому государству были исключены из него[584].
Гражданское общество, социальный капитал и демократия: западный подход?
Многое было сказано о различных типах сетей и установок, сопутствующих им, а также об их значении для возникновения и консолидации демократии. Однако эта дискуссия отличается сильной предвзятостью в пользу моделей взаимоотношений общества и государства, появившихся в западных либеральных демократиях и включающих присущую Западу классовую структуру с акцентом на либеральных ценностях. Модели транзита во всем мире и их результаты анализируются сквозь призму западной науки и международных институтов. Ученые, занимающиеся политическими и социальными изменениями в Африке и Азии, часто указывают на ограниченность сравнительных исследований транзитов. Они подчеркивают, что западная модель либеральной демократии, продвигаемая западными обществами совместно с международными институтами, такими как МВФ или Агентство США по международному развитию (USAID), не соответствует социальным, политическим и экономическим реалиям стран Африки или Азии. В особенности отношения между государством и гражданским обществом и определения этих двух терминов в контекстах африканских и азиатских стран значительно отличаются от известной «гегелевской традиции». Религиозная традиция конфуцианства формирует базис взаимоотношений индивидов и их отношений с государством в Азии, отличный от индивидуалистских моделей в западных обществах. Докапиталистические, персоналистские социальные и экономические отношения, преобладающие в Африке, бросают серьезный вызов моделям отношений между обществом и государством, укорененным в корпоратистской традиции Запада[585].
