но исключительно для него. Лесная растительность кормила огромное количество позвоночных и беспозвоночных, вместе с тем зерновыми и бобовыми питаемся только мы с тобой.
– Ужасно! – произношу я с напускным сочувствием.
– Экономическая трансформация проходит тяжело. Экосистема – это экономическая система, пусть и именуемая нами экологией для благозвучности, но, по сути, речь идет о все той же экономике. О ресурсах.
– И?
– И мы приходим в лес, вырубаем его и превращаем в поле. Там, где раньше были тысячи растений и животных, теперь есть только одно растение и одно животное. Объем биомассы остался прежним, но такая биомасса съедобна только для нас, поскольку мы завладели всеми ресурсами в этом лесу.
Арсуага ест неспешно, не переставая говорить, но ввиду большей разборчивости и избирательности дело у него движется быстрее, чем у меня. Наблюдая за ним, я жалею, что не ел медленнее, ведь я уже практически наелся. С другой стороны, руки мои свободны, что дает мне возможность делать заметки.
– Но, – спрашиваю я, – это хорошо или плохо?
– Что «это»? – палеонтолог разламывает кровянку, желая добраться до ее сочной части.
– То, что мы захватываем все ресурсы этого леса.
– Это прекрасно. Более того, нам даже известны прецеденты: экономика малого. Помнишь, мы обсуждали?
– Да, улитки, насекомые, луковицы…
– Так вот, попробуй объяснить охотнику, что он должен питаться нутом. Сколько ему нужно съесть нута, чтобы получить тот объем калорий, который он получает с мясом оленя?
– Тонны.
– Но у нута есть преимущество: его можно хранить, причем долго, как и все бобовые.
– А какие недостатки?
– Его нельзя есть в сыром виде, а для приготовления, как мы уже говорили, помимо огня нужна еще и посуда.
– Значит, придется научиться делать ее из керамики, – заключаю я.
– Точно. Появляются сосуды из обожженной глины, пригодные, помимо прочего, и для хранения продуктов, а вместе с этим возникает и такое понятие как «имущество».
– Концепция избытка, – уточнил я.
– Но у накопленного излишка есть владелец, и тогда вместе с излишком возникает социальная стратификация, иерархия.
– Разве не существовали в эпоху неолита общества, в которых такие излишки были общими?
– Их оказывалось меньшинство. Антропологи выделяют различные этапы в социальной эволюции. Сначала люди объединяются в кочевые группы, по укладу жизни схожие с охотниками-собирателями эпохи палеолита. Далее появляются общины, в которых собственность по-прежнему является коллективной и в которых люди объединены родственными связями. При этом им свойственно считать себя потомками какого-нибудь мифического персонажа. Затем возникают племена, расселяющиеся уже на более обширных территориях. Позже во главе племен встают управленцы, вожди – люди, которых римляне, прибыв на Пиренейский полуостров, окрестили «князьками» или «царьками».
– Ты не будешь костный мозг? – любопытствую я, уже положив на него глаз.
– Сейчас буду, не подгоняй меня.
Внезапно, благодаря косидо, я обнаруживаю, что палеонтологу не чужд дзен: какая-то его часть постоянно медитирует, даже когда он разговаривает или ест. Это объясняет многие вещи в его характере, скажем, определенную закрытость, иронию, набожность, которым до сих пор я не мог найти объяснения. Я начинаю смотреть на него по-другому, как на того мудреца из сериала «Кунг-фу».
«Все это так странно», – думается мне.
– Костный мозг, – продолжает Арсуага, – это часть косидо, дошедшая до нас со времен палеолита. А нравится он нам, потому что вместе с ним мы получаем ударную дозу калорий. Все остальное – отголоски неолита, то есть взято у домашних животных.
– Но костный мозг есть и у одомашненной коровы.
– Даже если так: он пришел к нам из палеолита.
– Так ты будешь его есть?
– Думаю, нет. Я больше не могу, я сдаюсь, – и он кладет столовые приборы по обе стороны тарелки.
– Тогда я съем.
– Хорошо. Запомни следующее: немонетарная экономика, та, которая производит излишки, ведет к образованию государства через ряд сменяющих друг друга институтов, – мы только что о них говорили; кланы, группы, племена, вождества и, наконец, королевство или республика, неважно. В том или ином виде появляется государство.
– И все это потому, что мы обнаружили, что овощи и злаки можно выращивать и хранить.
– До этого существовал только один, очень интересный, способ накопления излишков. Вот что бы ты сделал с мясом слона, оставшимся после сытной трапезы?
– Я бы стал его коптить.
– Человек еще не умеет этого делать. Еще какие варианты?
– Не знаю, поместил бы его в банк, – отшутился я.
– И каким был бы банк, принимающий на хранение слонов?
– Не имею ни малейшего понятия.
– Все очень просто: ты звал другое племя. Они съедали излишки и оставались твоими должниками.
– Короче, банком был желудок обитателей соседнего племени.
– Так хранили излишки пищи в эпоху палеолита, что, в свою очередь, подразумевает возникновение некой формы учета: тот-то и тот-то должен мне оленя.
– Неплохо, – говорю я, – но возможно ли, что уже тогда появилось такое капиталистическое понятие, как «процент», и что должник обязан был вернуть вместо одного оленя полтора?
– На этот вопрос я тебе не отвечу. Точно я знаю одно: хранить в чужом желудке то, что ты не можешь съесть сам, – блестящая идея.
– Признаться, меня вовсе не радует, что побочным эффектом формирования продовольственных избытков стало возникновение частной собственности, – заметил я.
– Кроме того, появляются силосные башни, зернохранилища, конечно же, – добавляет Арсуага.
– И тут получается какая-то фигня. Харари[39] пишет в своей книге «Sapiens. Краткая история человечества», а Кристофер Райан[40] в «Цивилизованном до смерти» подтверждает, что в неолите начинает формироваться некое подобие буржуазии…
– Но ведь мы не находим в останках людей той эпохи никаких биологических признаков того, что их качество жизни хоть сколько-то улучшилось: они ниже ростом, чем охотники-собиратели, у них меньше мозг, а быт, неизменно сопряженный с тяжелыми сельскохозяйственными работами, вымолом зерна, скотоводством и тому подобными вещами, приводит к разным заболеваниям суставов. Кроме того, по сравнению с палеолитом продолжительность жизни не увеличивается.
– Почему тогда восторжествовал именно неолит?
– Потому что культивированная или превращенная в пастбище земля прокормит больше народа, чем естественная экосистема. Уровень жизни остался прежним, но появилась возможность завести, скажем, не одного ребенка, а двух-трех. Но ты меня отвлек.
– …
– Вспомнил: я хотел рассказать тебе о проблеме с бобовыми культурами,
