задолго до того, как успевал узнать девушку получше. Порой такая увлеченность даже нравилась, но чаще она отталкивала. Я собрал себе образ смелой, любознательной личности, чтобы быть интересным и привлекательным. Но образ этот был очень шатким. С детства я впитал убеждение, что за любовь других людей надо бороться. Всем будет плевать, пока ты их не заставишь.
Моя неуверенность отличалась от неуверенности Меган. Там, где она чувствовала враждебность к миру, я чувствовал страх. Но мы оба трансформировали детскую боль в свои личные теории о людях, в различные оттенки цинизма. И они остались в нас даже спустя десятилетия после того, как мы ушли из родительских домов.
Комик Джордж Карлин сказал однажды: «Поскребите по цинику, и вам откроется разочарованный идеалист». И Меган, и я – и еще бесчисленное множество других людей – обратились к цинизму, чтобы скрыться от боли. Но страдание может стать слишком хорошим учителем. Если обидеть щенка, он будет бояться новых людей, даже если те не желают ему ничего плохого [110]. Одни токсичные отношения или травля в школе могут на долгие годы лишить человека способности доверять [111, 112].
После травм и предательств скептик вполне может потерять веру в человека, который причинил ему боль. На том графике, что мы смотрели выше, он сдвинется влево – станет более осторожным, – но при этом останется открытым для новых людей. Жертвы, напротив, часто хронически разочарованы: они обобщают негативный опыт и приходят к выводу, что доверять нельзя никому: так они сдвигаются вниз и влево – к цинизму.
Давайте перефразируем Карлина: поскребите по цинику, и вам откроется хронически разочарованный идеалист. Корчась от боли и пытаясь защититься, люди отказываются от любопытства [113]. Такая реакция на боль понятна, но она не дает циникам превращать незнакомцев в друзей, в тех, кому можно доверять, в родственные души. Циники застревают в петле негативного опыта [114]. Их мировосприятие ограничивает их возможности, что делает отношение к миру еще более мрачным.
Как выбраться из этой ловушки?
Безопасный дом
Появление детей меняет жизнь навсегда. Для меня родительство открыло пространство, где я могу отказаться от чужого одобрения. Для Линды, матери Эмиля, изменения стали неожиданными и мучительными. Вскоре после родов в голове Линды появились навязчивые голоса – жестокие, демонические, они насмехались и обвиняли ее – последствия мучительной шизофрении. Запертая в ловушке собственного разума, она ушла от Эмиля и Билла и скиталась по улицам Пало-Альто. Беззащитная и одинокая двадцатипятилетняя женщина. Насилие стало ее постоянным спутником. Когда Линда обратилась за лечением, жестокая психиатрия 1970-х годов тоже не дала облегчения.
По печальному стечению обстоятельств именно рождение любимого ребенка спровоцировало болезнь, которая помешала Линде быть с ним. Она появлялась в жизни Эмиля время от времени – порой растрепанная и потерянная. Их ранние встречи во многом были небезопасными. Все это могло повлиять на Эмиля. Он мог стыдиться матери или считать, что ее страдания – его вина. Он мог прийти к выводу, что жизнь несправедлива и отвратительна, мог возненавидеть людей, которым все давалось легко. Но ничего такого не произошло. Почему?
Все начинается с семьи. Несмотря на то, что отец Эмиля воспитывал его в одиночку и жили они довольно бедно, Билл всегда был рядом с сыном и включал свою «ненавязчивую заботу», которую запомнил Эмиль. И хотя общение с матерью было для Эмиля всегда чем-то непредсказуемым, они с мамой явно заботились друг о друге. Уже подходя к дому, прямо перед встречей с Эмилем Линда была расстроена из-за болезни – она боролась с голосами. Усилием воли женщина заставляла их замолчать на время, пока находилась с сыном. Семья и друзья вспоминают, что их встречи были наполнены миром и теплом. Мать и сын смогли создать свое небольшое пространство, скрытое от сложного мира и дьявольских голосов. И они занимались тем, что дети и родители умеют делать лучше всего: любили друг друга.
Линда умерла, когда Эмилю было за тридцать [115]. Тогда он жил на другом конце страны и в последний год ее жизни постоянно летал к ней, отстаивал ее интересы перед врачами и спал на полу ее больничной палаты – он стал для нее таким родителем, каким она никогда не могла стать для него. После смерти Линда продолжала жить в воспоминаниях Эмиля, не вопреки ее страданиям, а благодаря им. У него не было «нормальной» матери, но с самого начала он увидел в ней героя, что повлияло на его мировосприятие.
Несколько разных людей сказали мне, что отношения Эмиля с Линдой наделили его скрытыми «сверхспособностями». Один из его друзей вспоминал: «С самого детства Эмиль понимал, что замечательные люди могут оказаться в ужасных обстоятельствах не по своей вине» [116]. Любознательность была частью его натуры; поспешные суждения казались чем-то чуждым. Скептицизм стал основой ученой карьеры Эмиля и научил его быть терпимым в деятельности миротворца.
Многие живут среди руин своих худших жизненных моментов, запертые в ловушке хронического разочарования, цинизма и потерь. У Эмиля страдания настроили антенну, которая улавливала страдания других и учила состраданию. Знание, что страдания воспитывают доброту, старо как мир. После пережитого насилия в течение нескольких недель выжившие отмечают повышенный уровень эмпатии. Жители районов, разоренных войной, гораздо охотнее идут на контакт, чем жители других городов. Многие исследования доказали, что люди, пережившие большие страдания, с большей вероятностью помогут незнакомцам [117–119].
Почему боль закрывает сердца у одних людей и открывает у других? Многое имеет значение, но в особенности – чувство общности. В Мано, районе японского города, где люди доверяют друг другу, землетрясение стало катализатором сотрудничества. В районе с меньшими показателями доверия Микура – все пошло прахом. У одиноких людей тяжелые времена часто усиливают одиночество, травма трансформируется в хроническое разочарование. Но если у человека есть поддержка – как у Эмиля, – шанс стать лучше в сложных условиях гораздо выше [120, 121].
В 2019 году Эмиль, у которого уже был хирургический шрам у основания черепа, рассказал друзьям и коллегам о своих детях, которым суждено было вскоре остаться без отца. Он сказал: «Травма может иметь разные последствия для детей – плохие или поразительно хорошие. Все зависит от окружения, в котором дети находятся». Вместе со Стефани он сосредоточился на том, как создать условия, в которых их дети смогут развиваться, проходя сложные жизненные уроки. Каждый из детей отреагировал на новость о болезни Эмиля по-разному. Шестилетняя Клара забралась на полку в бельевом шкафу и закрыла дверцу. Четырехлетний Аттикус начал без перерыва говорить о смерти – он хотел узнать, в каком порядке умрет каждый в семье и что ему делать, когда
