он останется единственным живым.
Стефани и Эмиль отреагировали так же, как, скорее всего, поступил бы Билл – с ненавязчивой заботой. Эмиль взял доски, молоток и гвозди и помог Кларе соорудить внутри бельевого шкафа укромный уголок со ступеньками и перилами, они принесли туда фонарик и ее любимые мягкие игрушки. «В итоге шкаф не стал убежищем, в котором можно спрятаться от меня, – говорил Эмиль, – он стал убежищем, в котором можно спрятаться от всего этого [стресса из-за новости о болезни]». Когда Аттикус завел разговор, что он будет делать после смерти Эмиля, Стефани спросила, сможет ли она присоединиться к нему? Тогда они нарисовали карту мест, куда пойдут, и составили план, как будут вспоминать папу. Родители приняли эмоции детей такими, какие они есть [122]. Если травма передается из поколения в поколение, Эмиль и Стефани четко решили передать вместе с ней любовь и силу к преодолению.
Не все родители готовы проявить такую безграничную преданность к своим детям, и не всем детям повезло жить в условиях ненавязчивой заботы. Но даже для нас – всех остальных – непрочная привязанность не является пожизненным приговором. Работая над собой и над построением новых отношений, неуверенные в себе люди могут обрести «заслуженную привязанность»: чувство безопасности и общности в дальнейшей жизни [123, 124]. Мы можем взрастить доверие и надежду с нуля [125].
Меган, которая стала жертвой теории заговора QAnon, обрела спасение через семью. Ее молодой человек Томас, оправившись после первоначального шока, твердо решил не бросать Меган. Он никогда не притворялся, что принимает идеи движения QAnon, но безоговорочно принял Меган. Он говорил ей так: «Я не верю в то, что ты рассказываешь, но я знаю твою душу и люблю тебя». Такие же принятие и открытость по отношению к Меган проявил ее отец Гарольд.
Многие, подобно Томасу и Гарольду, пытались наладить связь с кем-то из членов семьи, кто оказался в трудной жизненной ситуации, и все равно теряли эту связь из-за конспирологических теорий. Но для Меган низшая точка погружения стала поворотным моментом. Чувствуя безопасность в кругу близких людей, она начала возвращать уверенность в завтрашнем дне.
Скептицизм о цинизме
Безопасный дом влияет на мысли и ощущения людей. Скептицизм подобен упражнению, развивающему мозг, а мудрость похожа на самодостаточную добродетель. Но и то и другое проявляется во взаимодействии между людьми. Подобно детям, которых изучала Мэри Эйнсворт, люди могут позволить себе проявлять любопытство, если чувствуют себя в безопасности. Есть много исследований, когда людям, верующим в Бога, давали читать аргументы в пользу атеизма и наоборот. Люди с прочной привязанностью были открыты к информации, хотя она и бросала вызов их убеждениям. У людей с непрочной привязанностью все наоборот. Также исследователи просили некоторых участников вспомнить моменты из детства, когда они чувствовали себя в безопасности и «не беспокоились о том, что их бросят». Люди, которым удавалось вспомнить приятные моменты, становились более открытыми, чем те, кто ни о чем не думал или вспоминал сложные времена из своего детства [126]. Подобно ценностям, которые изучает Джефф Коэн, глубокое межличностное взаимодействие помогает нам отказаться от ограниченного мышления.
Цинизм может возникнуть в отношениях между людьми, но там же может появиться и скептицизм. Даже если человек категорически с чем-то не согласен, проявляя открытость, он может создать для других безопасную обстановку, в которой собеседники также начнут вести себя более открыто [127, 128]. Так Томас поступил с Меган. Он сказал ей: «Я готов принять установку, что могу ошибаться. А ты готова?» Он согласился каждую неделю в течение часа выслушивать ее самые веские доказательства, так он побуждал ее глубже разбираться в ситуации. Меган была в восторге от такого предложения, она была уверена, что «разбудит» Томаса. Но когда она начала внимательно изучать материал, почувствовала – что-то не так. Раньше она читала все запоем, понимая, что будет обсуждать новые «идеи» с единомышленниками, например, в книжном клубе краснотаблеточников. Теперь же Томас и его скептицизм будто бы всегда были где-то рядом. Меган вспоминает: «Это мотивировало меня глубже рыть информацию, а не просто прыгать по провокационным заголовкам» [129–131].
Меган стала скептиком по отношению к собственному цинизму. Она всегда не доверяла политикам, почему не отнестись так же к движению QAnon? С таким подходом логика теории заговора быстро начала рушиться. QAnon обещали, что политики и голливудские звезды скоро будут арестованы, но этого так и не произошло. Разговоры о торговле детьми быстро сменились темами фальсификации выборов, захвата власти в США китайскими коммунистами и грядущим дефицитом продовольствия – как будто новости просто случайным образом вытаскивали из шляпы. Меган вспоминает: «Многое из того, что я разделяла, на самом деле было шатким. Мне просто не хватало мотивации, чтобы расшатать все еще больше». И вот однажды в декабре Меган приняла решение больше не верить им. Она спокойно порвала с QAnon и занялась собственной жизнью.
Мой юношеский цинизм проявился во время учебы в аспирантуре в Нью-Йорке. Новая девушка (уже 12 лет как моя жена) перевернула мой взгляд на отношения с ног на голову. Лэндон совершенно не цеплял тот образ, который я транслировал в мир, она заметно оживлялась, когда я переставал стараться. Через несколько недель после того, как мы начали встречаться, умерла бабушка. Новость я узнал в Вашингтоне, округ Колумбия. Моя семья живет в Бостоне, так что мне пришлось добираться до них на автобусе по Северо-Восточному коридору. Лэндон встретила меня на полпути в Нью-Йорке на Пенсильванском вокзале. Мы сидели в баре круглосуточного кафе, и она расспрашивала меня о жизни бабушки. Я был в самых расстроенных чувствах и дал волю эмоциям, которые обычно скрывал. От нее постоянным потоком шло легкое, но ощутимое тепло. В ее компании я наконец почувствовал спокойствие, за которым гнался большую часть жизни.
Это не переключило меня на адекватную привязанность в один миг. В последующие месяцы из меня выплеснулась неуверенность, которая поставила под угрозу наши с Лэндон отношения. Но я был полон решимости в этот раз сделать все по-другому. Как и половина людей, проживающих на Манхэттене, я пошел на терапию. Мой психолог воздействовала на тревожные убеждения внутри меня, как врач, ощупывающий органы. Почему я думал, что люди сразу уйдут, как только я перестану стараться им нравиться? Мой терапевт бросила мне вызов: она заставила защищать цинизм, как я обычно защищаю научные гипотезы – с фактами. А если у меня не было фактов (а обычно их не было), она воодушевляла меня их искать. Что произойдет, если я расслаблюсь разок? А два раза? А если это будет постоянно?
Наши укрепляющиеся отношения с Лэндон давали мне почву
