надолго – в лучшем случае он может уехать разве что на неделю, поэтому придется сократить наше путешествие. Тогда мы решили отправиться через Триест на остров Корфу и там провести наш короткий отпуск. В Триесте брат навестил своего делового компаньона, а я составил ему компанию. Этот человек дружелюбно справился о наших дальнейших планах и, услышав, что мы собираемся на Корфу, стал усиленно нас отговаривать: «Да что там делать в эту пору? На острове очень жарко, уж поверьте. Поезжайте лучше в Афины. Пароход Ллойда[198] отплывает этим днем, у вас окажется три дня на осмотр города, а затем вернетесь тем же способом. Это и приятнее, и полезнее».
Обратно в гостиницу мы шагали в удивительно скверном настроении. Обсудили эту затею, сочли ее совершенно неподходящей и принялись перечислять возможные затруднения – вдобавок нам было ясно, что нас даже не впустят в Грецию без паспортов[199]. Часы открытия бюро Ллойда мы провели, бродя по городу, раздосадованные и растерянные. Но потом пришли в билетную кассу и купили билеты до Афин, словно это само собой разумелось, ничуть не беспокоясь о мнимых трудностях и даже не разъяснив друг другу своих действий. Такое поведение, не стану скрывать, было для нас крайне странным. Позднее мы признали, что предложение отправиться в Афины вместо Корфу мы приняли, не сговариваясь, сразу и с охотой. Почему же тогда до открытия кассы мы пребывали в столь дурном настроении и морочили себе голову всевозможными помехами и трудностями?
Когда уже в Афинах, в день прибытия, я смотрел на город с Акрополя, меня посетила удивительная мысль: «Значит, все это и вправду существует, как нам рассказывали в гимназии?!» Точнее говоря, человек, подумавший это, обособился от того, кто услышал эту мысль, намного резче, чем обычно, и оба изумились, хотя и по разному поводу. Первый вел себя так, будто был обязан под впечатлением от непосредственного наблюдения поверить в нечто такое, что прежде казалось сомнительным. Как если бы, допустим, он прогуливался по берегу шотландского озера Лох-Несс, внезапно увидел перед собой выброшенную на берег тушу пресловутого чудовища и вынужден был заключить: «Значит, действительно существует этот морской змей, в которого мы не верили!» А второй человек имел все основания изумляться, поскольку не подозревал, что фактическое существование Афин, Акрополя и городского пейзажа вообще ставится под сомнение. Скорее, он-то ожидал столкнуться с тем или иным выражением восторга или восхищения.
Напрашивается соображение, что странная мысль, посетившая меня на Акрополе, лишь подчеркивает тот факт, что со зрелищем, увиденным собственными глазами, не сравнятся никакой слух и никакое описание. Однако это довольно странный способ нарядить скучную банальность. Или можно утверждать, что я в бытность гимназистом думал, будто убежден в исторической реальности Афин и истории города, но вот мимолетная мысль на Акрополе наглядно показала, что бессознательно я ничему этому не верил и лишь теперь приобрел убежденность, «достигающую бессознательного». Такое объяснение звучит очень глубокомысленно, но его легче выдвинуть, чем доказать, и теоретически оно к тому же достаточно уязвимо. Сам я думаю, что оба события – дурное настроение в Триесте и внезапная мысль на Акрополе – тесно взаимосвязаны. Первое из них понять легче, и оно, чего нельзя исключать, поможет нам объяснить второе.
Переживание в Триесте, следует отметить, тоже было всего-навсего выражением неверия: «Нам говорят поехать в Афины? Какая ерунда! Это же сколько хлопот!» Значит, последующее уныние соответствовало сожалению о несбыточности такой поездки, ибо на самом деле она нас манила. Тут-то и приходит понимание: перед нами один из тех нередких случаев, о которых принято отзываться как о too good to be true[200], образчик неверия того рода, с которым встречают хорошие новости, узнают, что выиграли приз, к примеру, или одержали иную победу, а девушка вдруг выясняет, что втайне любимый ею мужчина назвался ее родителям женихом, и так далее.
Когда какое-либо явление установлено, далее мы, разумеется, желаем прояснить его причину. Подобное неверие представляет собой, очевидно, попытку отвергнуть некую толику действительности, однако есть в нем нечто странное. Мы нисколько бы не удивились, будь такая попытка направлена против той части реальности, которая грозит доставить нам неприятность; именно так, полагаю, работает наш психический механизм. Но почему мы отказываемся верить во что-то такое, что, наоборот, сулит нам немалое удовольствие? Вот уж поистине парадоксальное поведение! Но я вспоминаю, что уже рассматривал сходный случай с людьми, которые, как я выразился, «страдают от успеха»[201]. Как правило, к болезни приводит фрустрация, неисполнение жизненно важной потребности или желания. Но с такими людьми дело обстоит иначе: они заболевают и даже чахнут оттого, что их самое сильное желание исполнилось. Противоположность этих двух ситуаций не столь велика, как чудится поначалу. В том парадоксальном случае внутренняя фрустрация занимает место внешней. Страдалец не допускает для себя счастья, внутренняя фрустрация велит ему придерживаться внешней. Почему? Да потому что – это верно для целого ряда случаев – нелепо думать, будто судьба может сделать подобный подарок. Перед нами снова история в духе too good to be true, выражение того пессимизма, который в значительной мере присущ, похоже, многим из нас. В другом ряде случаев – скажем, при страданиях от успеха – выявляется чувство вины или собственной неполноценности, которое можно передать так: «Я недостоин этого счастья, я его не заслуживаю». Впрочем, оба мотива, по сути, одинаковы, и один является лишь проекцией другого. Давным-давно известно, что судьба, от которой нам привычно ждать дурного обращения, есть материализация нашей совести, сурового сверх-я внутри нас, этакого остатка карающей инстанции нашего детства[202].
Полагаю, именно так объясняется наше поведение в Триесте. Мы не могли поверить, что нам выпало удовольствие повидать Афины. Своеобразие нашей реакции определялось тем обстоятельством, что доля действительности, которую мы поначалу отторгали, исходно была только возможностью. Когда же мы поднялись на Акрополь, эта возможность воплотилась в жизнь, а былое неверие нашло себе иное выражение, причем вполне отчетливо. Без искажения оно, думаю, звучало бы так: «Я никогда бы не поверил, что мне повезет увидеть Афины собственными глазами, а сейчас ровно это и происходит!» Когда я вспоминаю свое пылкое желание путешествовать и лицезреть мир, которым я был одержим в гимназические годы и позднее, и думаю, сколько лет минуло, прежде чем оно начало сбываться, то перестаю удивляться его последствиям на Акрополе (мне тогда было сорок восемь лет). Признаюсь, я не расспрашивал своего младшего брата, испытывал ли он тогда что-то подобное. Некий ореол тайны окружал
