class="a">[66], реформа потерпела крах. После событий 1917 года пошел процесс возвращения к общинной организации. Михаэл Конфино и другие ученые указывали, что 95% крестьянской земли в России в 20-е годы находилось в общинном владении [67]. После насильственной коллективизации сельского хозяйства, осуществленной Сталиным в начале 30-х годов, вопрос о частном владении уже, конечно, не стоял. Вплоть до 80-х — начала 90-х годов не было никаких признаков того, что отдельные люди могут выйти из-под давления общего государственного контроля за пахотными землями.
Психология отношения людей к земле не изменилась. В декабре 1990 года, когда Верховный Совет начал предпринимать шаги к приватизации колхозной земли, президент Борис Ельцин так высказался по этому поводу перед иностранными корреспондентами: «Вам никогда не понять дух русских, которые никогда не мыслили экономическими категориями и тем более не осуществляли покупку и продажу земли — Родины, как мы называем ее».
Ельцин добавил: «Как говорят законодатели, “нельзя продать свою мать"». «Это психологический вопрос», — заявил российский лидер [68]. Традиционная идея русской земли как матери жива и теперь, в конце XX века. «Взять ком земли — это как прикоснуться к руке матери», — сказал один колхозник в 1988 г. [69]. Это отношение к земле очень типично для сельской России.
Чтобы понять суть тех ограничений, которые российский парламент наложил на «продажу матери», нужно просто обратить внимание на некоторые детали в законодательстве: физическое лицо, которое получило от государства землю, может пользоваться ею в течение десяти лет, а потом продать снова государству, и никому больше — ни в России, ни за рубежом. Такие ограничения в доступе к земле — своеобразной аграрной «матери» — были бы, без условно, неприемлемыми для западного фермера.
Государственное владение землей в советский период определяло доминирование той же психологии, которая в прошлом была характерна для общинного землевладения, то есть мазохистского отношения к власти коллектива [70]. Только частное землевладение, свободное от контроля коллектива и покорности индивида, стимулирует ферме ров к производству сельскохозяйственной продукции. Конечно, соблюдение собственных интересов тоже может иногда приводить к ущемлению чьих-то интересов (например, прижимистый собственник может принести вред наемному работнику). Однако все же следование собственным интересам менее пагубно, чем нанесение самому себе вреда даже во имя коллектива. Например, накануне первой мировой войны в результате столыпинских реформ Россия превратилась во второго в мире экспортера пшеницы [71]. А небольшие участки, находящиеся в личной собственности, которые были разрешены в советский период, давали, в относительном выражении, неизмеримо большую долю сельскохозяйственной продукции, чем колхозы [72].
Мысль о том, что столыпинские реформы в сельском хозяйстве противодействовали мазохистским (не только репрессивным) отношениям между крестьянином и общиной, совсем не нова. Обратимся к очень интересному от рывку из «Августа 1914» Александра Солженицына, который демонстрирует в нем свое прекрасное понимание психологической сущности аграрных реформ Столыпина в России. Солженицын начинает с того, что излагает суть проекта Столыпина:
«И просто до ясности, и сложно так, что ни взять, ни объять. Передельная община мешает плодоносию земли, не платит долга природе и не дает крестьянству своей воли и достатка. Земельные наделы должны быть переданы в устойчивую собственность крестьянина».
Здесь Солженицын делает паузу, чтобы задержаться на психологических последствиях этого важного изменения, и ставит вопрос о том, могли ли эти реформы избавить крестьянина от традиционного нравственного мазохизма. Солженицын, конечно, не использует психоаналитические термины, однако его неославянофильская терминология имеет отношение к тому, что психоаналитики понимают под нравственным мазохизмом:
«А с другой стороны — в этом умирении, согласии своей воли с мирской, во взаимной помочи и в связанности буеволия, может быть, залегает ценность высшая, чем урожай и благоденствие? Может быть, развитие собственности — не лучшее, что может ждать народ? Может быть, община не только стеснительная опека над личностью, но отвечает жизнепониманию народа, его вере? Может быть, здесь разногласие шире и общины, шире и самой России: свобода действия и достача нужны человеку на земле, чтобы распрямиться телом, но в извечной связанности, в сознании себя лишь крохой общего блага витает духовная высота?»
Это мазохистское рассуждение затем опровергается самим Солженицыным, который пытается понял, ход мысли Столыпина: «Если думать так — невозможно действовать. Столыпин всегда был реалист» [73]. Солженицын, тем не менее, дал читателю прекрасное резюме по многим психологическим проблемам — «шире и самой России», — которые имеют отношение к подчинению воле личности коллективу.
Алексей Лосев: мазохизм и патриотизм
Наиболее крайние русские патриоты, по сути, «матриоты» Я имею в виду, что преданность «матери России» на столько велика, что лежащие в основе патриотизма материнские коннотации выходят на поверхность в качестве материнского образа, в то время как отцовский образ от ступает. И в то же время существует желание потворствовать мазохистским представлениям в отношении материнского образа, придерживаться их в реальной жизни.
Для русского матриота Россия — это не что иное, как страдающий коллектив, страдающий образ материнства. Но мать страдает не одна, она призывает страдать вместе с ней, или, по крайней мере, кажется, что она призывает, ибо те, кто следует ее примеру, с трудом отделяют себя от нее.
Философ Алексей Федорович Лосев (1893-1988), который сидел в советских лагерях в 30-е годы и потерял близких во время бомбежки Москвы в 1941 году, определил, что значит добровольно страдать «на материнском лоне своей Родины». Вот что он писал в то время, когда фашистские войска подходили к Москве:
«В самом понятии и названии "жертва " слышится нечто возвышенное и волнующее, нечто облагораживающее и героическое. Это потому, что рождает нас не просто “бытие ", не просто "материя" не просто "действительность" и “жизнь"— все это нечеловечно, надчеловечно, безлично и отвлеченно, — а рождает нас Родина, та мать и та семья, которые уже сами по себе достойны быть, достойны существования, которые уже сами по себе есть нечто великое и светлое, нечто святое и чистое. Веления этой матери Родины непререкаемы. Жертвы для этой матери Родины неотвратимы. Бессмысленна жертва какой-то безличной и слепой стихии рода. Но это и не есть жертва. Это просто бессмыслица, ненужная и бестолковая суматоха рождений и смертей, скука и суета вселенской, но в то же время бессмысленной животной утробы. Жертва же в честь и во славу матери Родины сладка и духовна. Жертва эта и есть то самое, что единственное только и осмысливает жизнь.
... Или есть что-нибудь над нами родное,
