великое, светлое, общее для всех, интимно-интимно наше, внутреннейше наше, насуще и неизбывно наше, то есть Родина, или — жизнь наша бессмысленна, страдания наши неискупаемы, и рыданию человеческому не предстоит никакого конца» [74].
Желание Лосева страдать недвусмысленно, его мазохисткую позицию даже нельзя назвать неосознанной: «Страдание, и борьба, и самое смерть для тех, кого это коснулось, только желанны, и они полны смысла» [75]. Но мазохизм — это не безвозмездный акт индивидуализма. Он служит для единения с материнским образом коллектива. Истинный «сын матери Родины» не отделяет свои собственные интересы от ее интересов. И все же он с ней находится один на один. Вот что означает патриотизм: «Мы знаем весь тернистый путь нашей страны; мы знаем многие и томительные годы борьбы, недостатков, страданий. Но для сына своей Родины все это — свое, неотъемлемое, свое, родное; он с этим живет и погибает; он и есть это самое, а это самое, родное, и есть он сам» [76].
Фактическое отождествление матери и ребенка также видно из той легкости, с которой Лосев маневрирует между соответствующими образами. В одном месте он говорит то, что воспитывает нас, и то, что достойно того, чтобы принести себя в жертву, — это «ты, Родина-мать», а через два параграфа он утверждает, что жизнь стоит отдать за «что-то родное, что-то детское, даже ребяческое». Как будто Лосев ребенком смотрит в глаза страдающей матери и видит в них самого себя.
Сама смерть — это слияние ребенка с матерью:
«Кто любит, тот умирает спокойно. У кого есть Родина, тот, умирая если не за нее, то хотя бы только в ней, на ней, умирает всегда уютно, как бы ребенок засыпая в мягкой и теплой постельке, — хотя бы эта смерть была и в бою, хотя бы это и была смерть летчика, упавшего с километровой высоты на каменистую землю. Только Родина дает внутренний уют, ибо все родное уютно и только уют есть преодоление судьбы и смерти» [77].
Уют, который предлагает Лосев, мягко говоря, суровый. Стороннему наблюдателю он скорее покажется наказанием. Гибель за Ролину можно назвать «уютной» только по тому, что мать создаст ребенку уют в беде. Но ребенок может стремиться к неприятностям именно для того, что бы мать, с которым у него проблематичные взаимоотношения, приласкала его.
Другими словами, ребенку необходимо вести себя мазохистично. Лосев занимает позицию предписанию мазохистского поведения ради Родины, которую боготворит, ибо каждый ребенок испытывал моменты мазохизма в отношении матери, которую он боготворит.
Я вовсе не хочу давать нравственную опенку предписанию Лосева, а хочу лишь проследить онтогенез этого призыва. Но, может быть, именно этот крайний патриотизм, то есть патриотизм советских людей, спас мир от германского фашизма.
Тюремный экстаз Бердяева
Николай Бердяев, в отличие от Лосева, был философом другого типа. Он бы отверг крайнюю русофилию Лосева. По русским стандартам, он совсем не был мазохистом. Однако, по его собственному признанию, элементы мазохизма были ему присущи. Это связано с тем, что он испытал и царскую и советскую тюрьмы, и это наложило свой от печаток на его отношение к коллективу: «При аресте и допросах, как и во всех катастрофических событиях жизни, я по характеру своему не склонен был испытывать состояние подавленности, наоборот, у меня всегда был подъем и воинственная настроенность.» «Без преувеличения могу сказать, — заявляет Бердяев, — что чувствовал себя в тюрьме очень приятно.» «Почти экстаз», который испытывал Бердяев будучи под арестом, то есть, по сути, мазохистский энтузиазм, был, в свою очередь, предопределен его бегством от самого себя или его слиянием с коллективом: «Я никогда не испытывал больше такого чувства единства с communauti, я был наименее индивидуалистически настроен» [78].
Интерес представляет то, что крупнейший русский философ, защитник свободы, заявлял о своих притязаниях на счастье именно в те моменты, когда был лишен свободы, то есть когда он мазохистски приветствовал свое заключение.
Глубокое противоречие между личностью и коллективом постоянно находится в поле зрения Бердяева. В частности, при советском коммунизме и западноевропейском фашизме сложилось неприемлемое доминирование коллектива над личностью, которая рассматривалась только как объект, а не как субъект, то есть не как собственно личность. Но, как мы только что видели, Бердяева очень интересовало слияние личности с коллективом. Его главный довод здесь — пример такого явления, как соборность (или то, что он иногда называл «коммюнотарностью», которую не надо пугать с отрицательными в его понимании «коммунизмом» или «коллективизмом»). Соборность в том изначальном смысле, который вкладывал в него Хомяков [79], была для Бердяева приемлемым и даже желанным способом подпасть под влияние коллектива.
По Бердяеву, соборность не влечет за собой господство, принуждение, насилие (он, как и Хомяков, обычно пренебрегает господством над личностью или насилием над ней). Соборность дает человеку ощущение собственного достоинства и в то же время чувство единения с другими личностями в коллективе или с коллективом в целом. Более того, соборность — явление божественное, ибо Бог является посредником в союзе личности и коллектива: «Соборность церковная не есть какой-либо авторитет, хотя бы авторитет собора епископов и даже вселенских соборов, а есть пребывание в общении и любви церковного народа и Духа Святого» [80]. Внешние знаки, в которых как-нибудь обнаруживается этот процесс, отсутствуют, есть только внутренние, духовные превращения: «Коммюнотарность же означает непосредственное отношение человека к человеку через Бога как внутреннее начало жизни» [81]. Только Господь может стереть границы между личностями. Если нет Бога, соборность или коммюнотарность деградируют и превращаются просто в коммунизм или фашизм, то есть в авторитарное господство коллектива над личностью [82].
Бог (Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой) важен для Бердяева, ибо уничтожает границы. Например, Бог и человек «неразрывно связаны» [83]; «Человечность есть основной атрибут Бога. Человек вкоренен в Боге, как Бог вкоренен в человеке» [84].
Безусловно, любимый персонаж Бердяева в Святой Троице — Христос, который белее вct[ воссоединен с человечеством. Само определение Бердяевым Христа гак «Богочеловека» ставит под вопрос границы между Христом и человеком [85]. Христос один из Святой Троицы «стал человеком» наряду с тем, что оставался Богом. Христос — страдающий герой, к тому же приветствующий это страдание. Христос — это мазохистское олицетворение Бога:
«В Бога можно верить лишь в том случае, если есть Бог Сын, Искупитель и Освободитель, Бог жертвы
