кровь сына [99]).
Предлагая свою грудь столь настойчиво, мать в стихотворении Блока как бы говорит: «Все хорошо, ешь меня, я не хочу есть тебя — это коршун хочет». То есть в поэтическом контексте стихотворения это является эквивалентом возможности матери принести ребенку вред.
В чем же состоит этот вред? Ответ на этот вопрос содержится во второй строфе. Дети растут, грядет война и революция. Другими словами, дети начинают убивать друг друга. Их мертвые тела станут пищей коршуна, кружащего над ними.
Мать недовольна таким итогом. Она грустит, а коршун в это время кружит в небе. Но ведь в какой-то мере происходящие страшные события — дело ее рук. Это она научила ребенка страдать: «Расти, покорствуй, крест неси». Вряд ли можно дать более емкую установку на мазохистское по ведение [100]. Более того, мазохизм вдохновляется образом кормящей груди («на грудь, соси»). Итак, реализуется общая русская метафора «впитывать с молоком матери»: мазохизм впитывается с молоком матери.
Эта сцена полностью преэдипальная (или, может быть, тут более уместен термин «аэдипальная»). Здесь присутствует только мать и сосущий ее грудь ребенок, отсутствует фигура отца, необходимая для завершения эдипова треугольника. Блок интуитивно нащупывает то, что психоаналитики рассматривают как начало онтогенеза нравственного мазохизма. Можно дав» сказать, что прозрение Блока глубже, чем у Фрейда, так как он не обращается к эдиповскому образу, идя непосредственно к изначальному преэдипальному взаимодействию с матерью. Фрейд, как мы видели ранее, неохотно отдает должное матери в своей оценке происхождения нравственного мазохизма.
Во второй строфе стихотворения внимание перемещается с матери и ребенка на мать Россию и самого поэта. Он обращается к своей стране на «ты», как мальчик обращается к матери. Страна «заплаканная», так же как была грустна мать в первой строфе.
«Доколе матери России тужить по своим сыновьям?» — будто спрашивает поэт в последней строфе. Ответ психоаналитика таков: пока русские матери прививают мазохизм своим детям. Если бы они не внушали им этого мазохизма, сыновья бы не чувствовали себя обязанными уходить и губить себя на войне или в революции. Если бы не горели деревни, не поднимались мятежи, матери избавились бы от своей грусти.
Получается, что матери сами являются причиной собственной грусти. Или мать Россия — причина ее собственной грусти (к концу стихотворения уже невозможно отличить конкретную мать от материнского образа страны; «Родина» — заглавие цикла, в которым данное стихотворение является кульминационным). Конечно, страдают и матери и сыновья, но в конечном счете ответственна за все это страдание Родина-мать.
Эио, безусловно, сексистская идея, и подразумеваемый образ матери как хищной птицы, пожирающей своих сыновей, приписывает матери чрезмерную вину за мазохизм мужчин на войне. Тем не менее, за блоковским сексизмом стоит проникновение, которое знакомо всем психоаналитикам, включая женщин-психоаналитиков, относящих возникновение мазохизма к преэдипальной стадии отношений между матерью и ребенком.
Возможно, если бы русские отцы были больше вовлечены в воспитание своего ребенка, было бы меньше оснований думать, что русский мазохизм в своем происхождении базируется на отношениях матери и ребенка. Этой альтернативы в поэме Блока нет, как нет ее даже в перспективе русской реальности.
Однако блоковское изображение материнской груди, перерастающее в образ груди матери России, возник в русской поэзии не впервые. В 1835 г. славянофил Алексей Хомяков написал стихотворение о щедрости России:
В твоей груди, моя Россия,
Есть также тихий, светлый ключ;
Он также воды льет живые.
Сокрыт, безвестен, но могуч [101].
Этот образ груди, однако, в определенной мере абстрактен и идеализирован по сравнению с этим же образом в стихотворении Блока.
В оставшейся неоконченной поэме Блока «Возмездие» есть эпизод, когда другая хищная птица, на этот раз ястреб, кружит над лугом в поисках жертвы. Вдруг она бросается вниз и хватает в когти птенца. Раздается жалобный писк птенцов, летят перья, и снова возникает материнский образ:
Россия-мать, как птица, тужит
О детях; но — ее судьба.
Чтоб их терзали ястреба [102].
В этом случае сама мать Россия должна научиться принимать страдание, то есть постоянно повторяющееся при несение в жертву своего потомства. Это ее судьба — понятие, которое, как мы видели ранее, очень часто ассоциируется с матерью. У матери России нет выбора, и у ее детей нет выбора, кроме страдания. Здесь, однако, ее не обвиняют так, как в другом стихотворении, так как она не увещевает своих детей покорно нести свой крест. Ястреб — это источник мазохистских проявлений. Этот отрывок не имеет сексистского характера, но с точки зрения психоанализа он не столь проникновенен, как «Коршун».
Материнский коллектив Достоевского
Как мы видели ранее, Дмитрий Карамазов принимает свое наказание, которое определило ему общество, арестовавшее его и заключившее в тюрьму: «Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием очищусь». Мотивация этого неким образом связана с ребенком и иссушенной грудью его матери: «За дитё-то это я теперь и в Сибирь пойду». Но Дмитрию недостаточно решить лишь собственные психологические проблемы. В последнем слове на суде он говорил «Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей...» [103]. Не только он сам, но и все общество виновато. Как именно Дмитрий узнал так много о нравственном облике людей вокруг него, не объясняется. Он просто знает, что все вокруг него виновные изверги, лишь догадывается, что они таковые, по сути распространяя собственную вину на других. Граница между ним и коллективом еще больше разрушается, когда Дмитрий заявляет:
«Можно возродит, и воскресить в этом каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание, возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много, их сотни, и все мы за них виноваты! Зачем мне тогда приснилось "дитё" в такую минуту? "Отчего бедно дитё?" Это пророчество мне было в ту минуту! За "дитё" и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех "дитё", потому что есть малые дети и большие дети. Все — "дитё". За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти» [104].
Из этих несколько бессвязных рассуждений, в которых Дмитрий берет на себя вину других, можно сделать вывод, что он с трудом может отделить себя от коллектива. В мазохистском экстазе он чувствует, что может вынести Сибирь, которую другие заслужили своими грехами, потому что
