[116].
Но вернемся к Достоевскому. Когда Дмитрий Карамазов утверждал, что «все за всех виноваты», он отказывался разглядеть границы между личностями в рамках русского контекста. Но таковые не устанавливаются и за его пределами. Например, в «Дневнике писателя» (особенно в так называемой «Речи о Пушкине») идеал русского человека характеризуется как некий «всечеловек». По сути, под вопрос поставлены границы между русским и нерусским. Используя грандиозное обобщение, Достоевский утверждает, что «русская душа... гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви. . .» [117].
По Достоевскому, русский национальный поэт Александр Пушкин настолько велик, что обладает «свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность». Пушкинская версия сюжета о Дон Жуане кажется совершенно испанской, трагедия «Пир во время чумы» находится в полном соответствии с «духом Англии», стихотворение «Подражание Корану» — с магометанством и т.д. (в то время как даже у Шекспира его итальянцы «почти сплошь те же англичане») [118]. Но качества, которые он приписывает Пушкину, совершенно русские:
«... тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? [119].
Замечу, что слово «народность» происходит от слова «народ» и родственно «родине», «рождаться». Идея Достоевского о грандиозности Пушкина, кажется, неотделима от самой русской идеи.
Чуть дальше в той же статье грандиозность распространяется и на влияние, оказываемое русскими на человечество:
«...Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечам приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей...
...Я говорю лишь о братстве людей и о там, что ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина. Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю "в рабском виде исходил, благословляя", Христос. Почему же нам не вместить последние слова его? Да и сам он не в яслях ли родился? Повторяю: по крайней мере, мы уже можем указать на Пушкина, на всемирность и все- человечность его гения. Ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей как родные»[120].
Эта грандиозность существует, несмотря на смиренность характера России и русских. Коллектив, известный как Россия, «нищий», но его исходил, Благословляя, Христос «в рабском виде» (Достоевский приводит строчку из Тютчева). Смиренная Россия «послужила» Европе и так далее. Все эти мысли имеют отчетливо мазохистские посылки.
В пушкинской речи Достоевский дает свое самое известное наставление исповедовать нравственный мазохизм. Речь идет о поэме Пушкина «Цыганы», в которой уставший от этого мира байронический герой Алеко влюбляется в цыганскую девушку, живет среди цыган два года, а потом убивает ее из ревности. Достоевский приводит слова отца девушки: он просит Алеко навсегда покинуть цыганский табор:
Оставь нас, гордый человек;
Мы дики, нет у нас законов.
Мы не терзаем, не казним [121].
По Достоевскому, в этом отрывке предлагается «русское решение вопроса о гордости, хотя вложено оно в уста цыгана, который выступает против наступательной гордости русского. В любом случае, не обращая внимания на не сколько смутную логику Достоевского, мы можем привести его формулу смирения, которая, по его мнению, отвечает вере и правде русского народа: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве» [122].
Важно помнить, что здесь не иссохший невежественный монах Древней Руси наставляет послушника, а великий Достоевский обращается к лучшей части русской интеллигенции в 1880 году. И если судить по бурной реакции, которой интеллигенция встретила эту речь (как позитивной, так и негативной), Достоевский задел самое уязвимое место русских [123].
Смирение, к которому призывает Достоевский, по сути своей го же самое, что отстаивали славянофилы, — поклонение коллективу, именуемому здесь «народом» (в то время как славянофилы концентрировали свое внимание на «общине» и «мире»). Дорога к спасению лежит в «смирен ном общении с народом». Но правда, как и у славянофилов, в самом человеке: «Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой...» [124].
Может быть, и можно найти себя в смирении перед коллективом, но Достоевский не объясняет, каким именно образом это сделать. И снова, как и у славянофилов, подобная личность смешивается с коллективом, занимает по отношению к нему мазохистскую позицию.
И опять, как и у Лосева, коллектив этот материнский. В этих утверждениях Достоевский проявляет себя как матриот. Слово «народ» — ключ Достоевского к постижению высот нравственного мазохизма — наводит на размышления. Оно и некоторые другие слова с корневой морфемой -род-, имеющей коннотацию рождения и продолжения рода, постоянно встречаются в этом отрывке [125]. Достоевский говорит, что Алеко — «несчастный странник в родной земле, традиционный русский страдалец, оторванный от народа», и тут он имеет в виду таких литературных персонажей, как Онегин, Печорин, Андрей Болконский, а также тех русских, что чувствуют себя отчужденными от России. Такой тип личности «зародился» приблизительно через столетие после реформ Петра Великого в среде интеллигенции, оторванной «от народа, от народной силы». Эти «бездомные бродяги», хотя и принадлежат к «родовому дворянству», могут искать утешения «на лоне природы». Алеко сам испытывал «тоску по природе», хотя в конце концов пришел к конфликту с «условиями этой дикой природы».
И в других местах Пушкинской речи есть концентрация слов с корнем -род-: детство смиренной Татьяны прошло в «соприкосновении с родиной, с родным народом»; «И ни когда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин» [126].
Концентрация слов с
