корнем
-род-, имеющих связь с материнством, примечательна, особенно в приведенной выше формуле мазохизма, а именно в следующих словах: «Потрудись на родной ниве» — вот это решение по народной правде и по народному разуму [127].
Наводит на размышления и слово «нива», так как это существительное женского рода относится к возделываемому полю, к плодородию [128]. Близкое слово с несомненным опенком материнства — «земля» — тоже чисто встречается в пушкинской речи (особенно в сочетании «родная земля» (ср. отождествление Константином Аксаковым «народа» и «земли») [129]). Здесь следует также по мнить, что Достоевский был близок почвенникам [130], которые, не проповедуя отрицание Запада, как славянофилы, призывали интеллигенцию обратиться к народным корням. Почвенники тоже были истинными русскими «патриотами» [131].
Воображаемая Достоевским мазохистская зависимость от фигуры матери очень органично вытекает из психологической зависимости крестьянина от плодоносящего цикла земли. Как отмечает Кристин Воробек в своей книге о по реформенной России, «крестьянские общества, в сущности, строятся на отношениях, жестко привязанных к земле. Земля дает крестьянину средства к существованию, и во круг нее веками складываются соответствующие институты» [132]. Хотя Воробек проводит в основном экономический и культурный анализ, она признает важность психологического фона в крестьянском отношении к земле: «Несмотря на различия между собой, крестьяне были сконцентрированы на земле, сохранении к ней священной, неизменной привязанности. Мать-земля считалась всемогущей, она обеспечивала крестьян средствами существования, придавала ему смысл» [133].
Земля в буквальном смысле кормила крестьянина, как мать кормит ребенка. Земля определенным образом контролировала своих питомцев, как мать контролирует детей. Мазохистское подчиненно этому контролю было жестко мотивировано. Достоевский инстинктивно чувствовал эмоциональные нужды крестьянина.
Наиболее явная связь нравственного мазохизма с напряженным взаимоотношением с материнским образом видна в следующем отрывке из «Дневника писателя»:
«Это мы должны преклонится перед народjм и ждать от него всего, и мысли и образа; преклониться пред правдой народной и признать ее за правду, даже и в там ужасном случае, если она вышла бы отчасти из Четьи-Минеи. Одним словом, мы должны склониться, как блудные дети, двести лет не бывшие дома, но воротившиеся, однако же, все-таки русскими, в чем, впрочем, великая наша заслуга» [134].
Лишенный корней русский вновь появляется в России уже как ребенок, а Россия, недостаточно ясно характеризуемая как мать, предстает русским народом; корень этого слова -род- постоянно напоминает о матери. У себя на родине интеллигент может пройти через опыт слияния с народом и стать на самом деле русским. Лежащая в основе этого фантазия, к которой прибегает и Достоевский, есть не что иное, как мазохистское подчинение преэдипальной матери и слияние с нею.
Именно после этого отрывка приводится эпизод из «Мужика Марея». Марей принадлежит к народу, это добрый и мягкий человек, которого Достоевский помнит с детства. Однажды в конце лета маленький Федя, девяти лет от роду, гулял и вдруг услышал: «Волк бежит!». Наверное, ему это просто почудилось, но мальчик испугался и бросился к крестьянину Марею, пахавшему неподалеку. Марей, называя его «родным», успокоил мальчика и велел ему перекреститься. Достоевский запомнил его «материнскую нежность», а особенно его «материнскую улыбку» («матерински улыбаясь»), которая три раза встречается в описании [135]. Два критика, писавшие о Достоевском, независимо друг от друга обратили внимание на то, что имя Марей напоминает имя матери Достоевского — Марии [136].
Память об этой встрече с простым русским крестьянином у Достоевского особая. Она вылилась в некое обобщение, идеал русского народа, имеющего явные «материнские» черты даже в крестьянине-мужчине, что добровольно переносит лишения («он ничего не ждал, для него не существовало понятия собственной свободы») и сам постоянно увещевает маленького барина повиноваться («Христос с тобой, окстись»; «Ну, Христос с тобой, ну, ступай»).
Достоевский считает этого Марея, напоминающего мать, высшим образцом нравственной чистоты, идеальным представителем коллектива, «народа», коему следует «поклоняться». С точки зрения психоанализа, Марей подтверждает материнскую сущность этого самого «народа», с кем нужно вести себя мазохистски и от кого нужно перенимать мазохистские свойства, с тем чтобы превратиться в настоящего русского [137].
Индивидуальность в русской культуре в высшей степени подчинена коллективу. В результате: Doleo, ergo sumus. Такое подчинение является еще одной из многих форм мазохизма, присущих русским. Это глубинное явление сразу не постичь. Но если внимательно рассмотреть некоторые образы, созданные гениальными представителями русского народа — Лосевым, Бердяевым, Блоком, Достоевским, — это материнское лицо коллектива предстанет перед нами.
ГЛАВА 10. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В начале этой книги я констатировал, что русские в течение многих веков культивировали нравственный мазохизм. Я не хочу сказать, что это характерно для всех русских, но, по крайней мере, для многих, может быть даже для большинства из них. Вероятно, мазохизм и является сутью русской души, но подобное заявление должно быть темой отдельной книги. В данном случае я сосредоточил свое внимание на черте психологии, а не на национальном характере.
О русском мазохизме, конечно, можно сказать гораздо больше, я лишь приоткрыл завесу. В частности, я почти не затронул вопроса о русской эсхатологии, хотя это явление имеет замечательное сходство с рассуждениями о надвигающемся роке, характерными для некоторых пациентов-мазохистов, проходящих лечение[1]. Но уже и того, чего я коснулся, достаточно, чтобы показать; нравственный мазохизм был и продолжает оставаться русской реалией.
Существует еще очень много аспектов русской культуры, которые заслуживают психоаналитического изучения. Целую книгу можно написать, например, о русской ксенофобии (хотя книгу на такую же тему можно написать о любой этнической группе на нашей земле). Ждет своего исследователя тема русского национализма, как раннего, так и позднего, характерного для постсоветского периода распада в русской истории. Русская оральность (начиная с зацикленности на водке и кончая изобилием связанных с пищей образов в русской литературе) — другое интересное психологическое явление, заслуживающее изучения. Психоаналитическое исследование русской православной веры (отдельно ст ее мазохизма) также представляет интерес. Психодинамика самооценки в России также должна быть детально проанализирована. И конечно, психоаналитические последствия огромных экономических и социополитических изменений должны быть детально проанализированы.
Русской душе присуще нечто гораздо большее, чем просто мазохистский аспект. Но все же мазохизм является ее неотъемлемой частью. Он пронизывает эту душу, психику, культуру, начиная от принесения в себя в жертву в общинах старообрядцев и кончая самопожертвованием интеллигенции XIX века; от странного поведения юродивых до ужимок Ивана-дурака; от терпимости женщины к оскорблениям мужа до приятия железной воли коллектива.
То, что, говоря о культуре нравственного мазохизма,
