с большей исторической дистанции. Оба они имеют дело с весьма сложной религиозной структурой и даже с религиозными текстами — не располагая, однако, какими-либо средствами исторического объяснения, иначе говоря, объяснения через предшествующие стадии. Между тем данный случай и является самым распространенным: так обстоит дело со всеми экзотическими религиями, описанными путешественниками XVI–XX вв., со всеми языческими религиями Европы (в том числе греческой и римской), с религиями древних семитских народов и, наконец, с религией Китая. В этой области перед религиоведением стоят разнообразные задачи:
а) В первую очередь — очищение авгиевых конюшен: они уже заполнены до краев. Прошлые поколения всюду оставили нам собственные интерпретации — и все они, как совершенно нелепые, так и весьма основательные, должны быть отвергнуты. Дело в том, что когда всякий специализирующийся в определенной области историк, погружаясь в глубину веков, оказывается в полумраке, а затем и в совершенной темноте, он, следуя своей естественной склонности, начинает воображать некую краткую «предысторию», позволяющую ему с минимальными издержками соединить первые дошедшие до нас памятники с абсолютным началом ex nihilo[1]. Так, латинисты объясняют возникновение римской религии, исходя из смутного понятия numina (средоточие маны!); причем якобы лишь некоторые из этих таинственных numina, воспользовавшись историческими обстоятельствами, обрели впоследствии четкие очертания индивидуальных богов. А многие индологи до сих пор силятся разглядеть что-то определенное в миражах Макса Мюллера и искренне полагают, будто в песнях Вед выражены естественные реакции первобытного человека перед грандиозным зрелищем природы; другие же готовы усмотреть в этих гимнах чистую игру ума и чуть ли не упражнения в слоге — еще одну форму творения ex nihilo. Все это весьма искусственно; эту искусственность следует выявить и продемонстрировать.
б) Затем перед нами встает положительная задача — с помощью объективных компаративистских методов отодвинуть в прошлое начало известной нам истории, отвоевав таким образом несколько столетий у предыстории. Сопоставив тотемизм племени арунта с аналогичными и, однако, несходными формами культа, существующими у других аборигенов Австралии, ученым удалось определить вероятное направление религиозной эволюции, исходя из общего для них более древнего (но, разумеется, отнюдь не первоначального) состояния. Дело в том, что вследствие общего происхождения (или продолжавшегося многие века взаимного влияния) австралийцы действительно образуют «замкнутый культурный ареал», а потому к их религиям и цивилизациям мы вправе применять mutatis mutandis[2] компаративистские методы. Лингвисту, располагающему группой родственных или сблизившихся по причине интенсивных заимствований языков, подобные приемы позволяют получить точные и достоверные данные об их прошлом. Эта методика может широко использоваться в отношении Полинезии, различных регионов Америки и Черной Африки.
Подобным же образом, сопоставляя наиболее древние религиозные феномены, засвидетельствованные у тех народов, которые с самого начала своей истории уже не чувствовали и не сознавали своего родства, но о которых нам известно — и именно из анализа их языков — что образовались они вследствие рассеяния одного и того же доисторического народа, мы можем сделать достаточно обоснованные заключения относительно религии этого доисторического народа, а значит, и различных путей ее дальнейшей эволюции, которые, отправляясь от общей «неподвижной точки» (реконструированной нами, но отнюдь не произвольно принятой!), и привели каждый из народов-потомков к началу его особой истории и к первым известным нам формам его религии. Именно так удалось восстановить одно-два тысячелетия истории семитских (а в наше время и индоевропейских) народов, прежде относившиеся к области terra incognita. Не бог весть какое приобретение, если сравнивать его с грандиозными претензиями какого-нибудь Тэйлора или даже Дюркгейма, зато приобретение это гораздо более надежное, и оно, как можно предвидеть, еще принесет немалую пользу в разработке естественной истории человеческого духа.
3. Третий вид исследований пересекается с упомянутыми выше. Подобно тому, как рядом с лингвистикой описательной и лингвистикой исторической (и ее особым разделом, сравнительной лингвистикой каждой языковой семьи) мы находим место и для общей лингвистики, точно так же — не впадая, однако, в прежние заблуждения, т. е. уже не в генеалогическом, а в типологическом плане — нам следует сравнивать то, что представляется сопоставимым в самых различных религиозных структурах и процессах: повсеместно распространенные ритуалы и понятийные комплексы; образы, с необходимостью присутствующие в сознании человека, каким бы он ни был, а также те представления, которые, существуя бок о бок, находятся, как правило, в состоянии взаимодействия. Чтобы выявить величины постоянные и переменные, нужно изучать внутренний механизм мифологического мышления, отношение мифа к другим элементам религии, его связи с историей, сказкой, философией, искусством и сновидениями. Любыми доступными для нас «наблюдательными пунктами» — а их множество, с высоты которых открывается общая, «синтетическая» панорама, нужно пользоваться для того, чтобы накапливать и регистрировать соответствующие данные и материалы. Сами по себе подобные собрания фактов едва ли приведут к постановке, а тем более — к решению какой-либо конкретной проблемы, оставаясь, как и всякий словарь, неполными и предварительными, однако они смогут многое прояснить для ученых, занятых историческими, аналитическими и компаративистскими исследованиями на заранее сформулированную тему, существенно облегчая их работу и вдохновляя к новым поискам. Пока всеобщее внимание привлекали, сменяя друг друга, более громкие и эффектные теории, эти скромные труды долго велись, так сказать, на заднем плане, и их результаты уже успели составить обширную библиотеку. Сюда можно отнести собрания материалов, относящихся к «аграрной» сфере (В. Манхардт, Дж.Г. Фрейзер), специальные монографии — я называю первое, что приходит на память — о святилище, алтаре, жертвоприношении, пороге, скрепленном кровью договоре; о культе деревьев, вершин, вод; о сглазе, о космогониях, о той роли, которую играют в мифологических представлениях самые разные животные; о мистике чисел, о сексуальных обычаях и о сотне других предметов; причем монографии эти составлялись авторами, не связанными узами подчинения какой-либо особой научной школе. Разумеется, здесь необыкновенно много брака — пожалуй, даже больше, чем по-настоящему серьезного материала, ведь подобного рода штудии всегда соблазняли плохо подготовленных, чрезмерно торопливых или недостаточно добросовестных авторов, и именно в этой области истинная цитадель шарлатанства, которое, нацепив «социологический» или какой-нибудь другой ярлык, менторским тоном излагает свои мнения, а иногда с удивительной легкостью вещает нам «глубокие истины». Не беда: профессор «истории религий» (как его не совсем удачно называют) сумеет отделить пшеницу от плевел и не позволит своим ученикам попасться на удочку.
Таковы три области, на которые подразделяется современное религиоведение, или три точки зрения, возможные в этой науке. Позволительно надеяться, что когда-нибудь, в отдаленном будущем, они соединятся в стройное и гармоничное целое, составив таким образом удобную рамку для достоверного знания. Наши правнуки не увидят этих счастливых времен, и еще долго специалисты-историки
