Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 171
воспламенит наши сердца» [1134]. Писание необходимо воспринять так глубоко, чтобы оно стало частью нас самих и полностью нас изменило.
На Западе монастырь стал уже не местом уединения в пустыне, а школой для обучения юношества. Бенедикт Нурсийский (ок. 480–547) составил свой монашеский устав, когда светское общество в Италии находилось на грани распада. Целью его было создать стабильные сообщества, связанные повиновением и religio (здесь следует переводить как «почтение» или «связь»). Устав Бенедикта предлагал disciplina — набор физических ритуалов, тщательно продуманных и направленных на то, чтобы реструктурировать эмоции и создать у человека внутреннее ощущение смирения [1135]. Позднее бенедиктинская «дисциплина» привлекла Карла Великого (прав. 772–784), короля франков, восстановившего порядок в Северной Италии, Галлии и Центральной Европе и ставшего первым императором «Священной Римской империи». Он и его преемники знали, что своими успехами обязаны хорошо обученным и дисциплинированным войскам; они способствовали распространению бенедиктинского устава по всем монастырям в своих владениях, дабы ввести в Европе новую образовательную программу, основанную на писании. Монастырям, согласившимся на каролингскую реформу, презентовались роскошные богослужебные Библии – хоть и совсем не похожие на Библию, какой мы ее знаем [1136]. Они состояли из библейских отрывков, расположенных в порядке, удобном для монастырских богослужений и совершения Службы Божьей – Opus Dei, «Божьего дела», центрального для реформы образования, проведенной Каролингами [1137].
На Службе Божьей, открывавшей и закрывавшей собою день монаха, бенедиктинцы пропевали всю Псалтирь, чередуя псалмы с отрывками из писания, каждую неделю новыми. Особенно важна была Ночная Служба: на ней полагалось за год прочесть весь библейский канон, однако, как отмечал английский реформатор Эльфрик, «поскольку мы рабы ленивые и медлительные», чтобы успеть за год, Библию порой приходилось читать на трапезах [1138]. Такое исполнение писания вовсе не было, как утверждают иногда, механическим упражнением. В своем Уставе Бенедикт объяснял:
Мы верим, что Бог присутствует повсюду и что во всяком месте очи Господни наблюдают за добрыми и злыми. Но особенно и без малейшего сомнения следует в это верить, когда мы совершаем Службу Божью. Итак, подумаем же о том, как должны мы вести себя в присутствии Бога и его ангелов, и будем петь псалмы, стоя так, чтобы умы наши находились в гармонии с нашими голосами [1139].
Служба, настаивал Бенедикт, – главное занятие монаха [1140]. Скоро монахи выучивали всю Псалтирь наизусть, а ритмы грегорианских песнопений придавали псалмам и другим библейским текстам особый эмоциональный тембр, подчеркивающий и усиливающий их смысл [1141]. Как и при распевании индийских мантр, монотонность и регулярный ритм пения сдерживали рациональное сознание левого мозгового полушария и включали более интуитивный режим сознания. Однако, в отличие от Индии, где значение мантры было неважно, западное монашество никогда не отказывалось от семантического значения псалмов: цель была в том, чтобы выйти за пределы рационального и постичь более глубокое, основное значение слов писания [1142].
Кроме того, монахи театрализовали библейские истории. Во время Великого поста они ходили процессиями, посыпая голову пеплом, размышляя о сорока днях, проведенных Иисусом в пустыне, а в Вербное воскресенье разыгрывали роковой вход Иисуса в Иерусалим. Во время бдения в Пасхальную ночь в монастырскую церковь приглашали мирян, дабы они смогли принять участие в ритуале, раскрывающем для них значение воскресения благодаря чередованию света и тьмы, молчания и торжественно-радостной музыки. «Regularis Concordia» («Монашеское соглашение»), составленное в Англии в 973 году, подчеркивало, как важно для мирян «ясно узреть и страх тьмы, в миг Страстей Господа нашего разодравшей трехчастный мир несказанным ужасом, и утешение апостольской проповеди, открывшей всему миру послушание Христа Отцу даже до смерти» [1143]. На утро Пасхального воскресенья монахи разыгрывали для мирян сцену обнаружения женщинами пустой гробницы и встречи с ангелом, сообщающим, что Иисус воскрес. Монахи превращали Библию в живую реальность при помощи ритуалов и жестов – для мирян, быть может, это оставалось основной связью с писанием [1144]. Особенно важна была драматизация омовения ног, совершенного Иисусом над своими учениками вечером накануне смерти. В некоторых монастырях вся братия по очереди, в течение всего года, омывала ноги беднякам; Устав также наставляет монахов омывать ноги гостям, подражая Христу [1145].
От двух до трех часов в день монах проводил за lectio divina («изучением божественного») [1146]. Он мог представлять себе, что стоит рядом с Моисеем на Синае или у подножия Креста Иисусова [1147]. Вместо того чтобы просто пробегать глазами по странице, он произносил слова, бормоча их себе под нос – практика, рекомендованная классическими учителями риторики для облегчения запоминания. Монахи сравнивали lectio divina с тем, как корова жует жвачку – метафора, возможно, вызванная «жевательными» движениями челюстей [1148]. Память подобна желудку, а писание – ароматной жвачке, что, переваренная, становится частью тебя самого, а при необходимости может быть изрыгнута из желудка под своды неба и произнесена вслух [1149]. Таким образом, текст становится неотъемлем от монаха. Хороший монах, писал один аббат XII столетия, «поглощает и переваривает святые книги… ибо память его не отходит от правил жизни» [1150]. Шепот lectio стал голосом медитации – подобно тому как жених в Песни Песней призывал невесту свою тихим голосом (sono depresso), или пророк Илия слышал глас Божий в тихом шепоте ветерка [1151].
В медитации всегда есть напряжение, сосредоточенность, устремленность к цели, придающая мирному «пережевыванию жвачки» направление и порыв [1152]. Это требовало Intentio («концентрации»), с которой монах прилеплялся к каждому слову писания. Августин вспоминал, что его наставник, Амвросий, епископ Медиоланский, читал молча, и «воспринимающий ум его напитывался [rimabatur] смыслом»: каждое слово он разнимал на части, исчерпывал его потенциал, и лишь затем отправлял в хранилище памяти [1153]. Поскольку, как настаивал Августин, писание не учит ничему, кроме любви, во время медитации монах сознательно направлял свою Intentio прочь от собственного эго – к собратьям-людям [1154]. Таким образом, в intentio выражалось динамическое действие писания, незаконченное, пока оно не побуждает адепта энергично трудиться над созиданием более альтруистичного и сострадательного мира.
Но процветала в монастырях и библейская наука. В те времена каждая Библия существовала в виде индивидуальной рукописи, с предисловием или комментариями какого-либо из отцов Церкви, чьи толкования часто различались. Однако в XII веке несколько французских монахов попытались разработать стандартный набор комментариев. Ансельм из Лаона (ум. 1117) создал истолкования псалмов, посланий Павла и Евангелия от Иоанна; его брат Ральф (ум. 1133) написал примечания к Матфею; а его ученик Жильбер из Осера (ум. 1144) откомментировал Плач Иеремии и двенадцать малых пророков. Все они следовали одному методу: краткие
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 171
