643
Куняев Ст. Поэзия. Судьба. Россия: В 2 кн. М., 2001. Кн. 1. С. 210.
Кузнецов Ф. Родословная нашей идеи. Революционно-демократическая критика и современность // Собеседник. Вып. 2 / Сост. И. Ростовцева. М., 1981. С. 49. Упоминание Кузнецовым Леонтьева и Розанова было робким выходом за границы, предназначенные для массового читателя, в то время как среди партийно-комсомольской элиты существовали группы, члены которых в своем кругу демонстрировали гораздо большую антиканоничность идеологических воззрений. По воспоминаниям Александра Ципко, комсомольские деятели высшего звена в «долгие 1970-е» вовсе не стремились блюсти идейную чистоту: «Аппарат ЦК ВЛКСМ конца 60-х был куда более “белым”, более свободным в идейном отношении, чем аппарат ЦК КПСС, куда меня пригласили Горбачев с Медведевым спустя двадцать лет. <…> Моя ностальгия по веховским временам, предреволюционной культуре, была близка этим комсомольским работникам как патриотам – они не были ни марксистами, ни атеистами, ни ленинцами. Им, как и мне, было жаль той России, которую разрушили большевики. Все они симпатизировали православию. <…> В компании, в своем кругу эти люди вели совсем белые разговоры» (цит. по: Митрохин Н. Указ. соч. С. 351).
См.: Brooks J. Russian Nationalism and Russian Literature: The Canonization of the Classics // Nation and Ideology. Essaysin honor of Wayne S. Vucinich.N.Y., 1981. P. 315–330.
См.: Бранденбергер Д.Л. Указ. соч. С. 96 – 115.
В.В. Кожинов (р. 1930), П.В. Палиевский (р. 1932), М.П. Лобанов (р. 1925), С.Н. Семанов (р. 1934), А.П. Ланщиков (р. 1929), В.А. Чалмаев (р. 1932).
Показательна высокая оценка представителями национально-консервативного лагеря празднования юбилея Пушкина в 1937 году и одобрение сталинской культурной политики по отношению к классическому искусству. См.: Кожинов В.В. Великое творчество. Великая победа. С. 22; Лобанов М.П. В сражении и любви. С. 13.
См.: Палиевский П. Литература и теория. М., 1974. С. 5 – 71; Кожинов В. Возможна ли структурная поэтика? // Вопросы литературы. 1965. № 6. С. 88 – 107; Он же. Поэтика за пятьдесят лет // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1967. Т. XXVI. Вып. 5. С. 432–444; Он же. Размышления о русской литературе. С. 278–312.
Содержание дебатов и позиции участников детально рассмотрены в монографии: Seyffert P. Soviet Literary Structuralism: Background, Debate, Issues. Columbus, Ohiо, 1985. Р. 180–193; 200–208; 219–222; 254–260.
Seyffert P. Op. cit. P. 188.
Соловей Т., Соловей В.. Указ. соч. С. 217.
Waldstein M. The Soviet Empire of Signs: A History of the Tartu School of Semiotics. Saarbrüchen, 2008. Р. 28.
Палиевский П. Художественное произведение // Палиевский П. Литература и теория. С. 6.
Палиевский П. О структурализме в литературоведении // Там же. С. 38.
Там же. С. 47.
Кожинов В. Об эстетике авангардизма в России // Кожинов В. Размышления о русской литературе. С. 303.
Кожинов В. Об эстетике авангардизма в России // Кожинов В. Размышления о русской литературе. С. 311.
Дж. Кертис отмечал, что формализм изначально воспринимался как «еврейская» теория, потенциально разрушительная для национальных культурных иерархий: «Проблема заключалась в том, что, включая Пушкина – великого русского поэта, источника легитимизации национальной идентичности русских – в вечно меняющуюся эволюцию литературных приемов и стиховых форм, формалисты отнимали у русского народа нечто жизненно ему необходимое» (Кертис Дж. Борис Эйхенбаум: его семья, страна и русская литература. СПб., 2004. С. 151). Во второй половине 1960-х и позднее наследующий формализму структурализм в национально-консервативных кругах также считался еврейской научной школой: «…для “асфальтовых” националистов типа Кожинова и Палиевского антисемитизм служил компенсацией предшествующей интеллектуальной и культурной зависимости от еврейской среды. <…> бунт против авторитетов и наставников, коими были евреи, неизбежно приобретал антисемитские черты, а антисемитизм оказывался рядоположен стремлению к культурной и интеллектуальной эмансипации» (Соловей Т., Соловей В. Указ. соч. С. 217). Можно согласиться и с Н. Митрохиным, противопоставившим Палиевского и Кожинова трудно социализировавшимся в городском пространстве писателям-фронтовикам и, добавлю, «деревенщикам» (см.: Митрохин Н. Указ. соч. С. 201–202). «Академическая» фракция правых, действительно, куда больше руководствовалась в своем антисемитизме не бытовой юдофобией, а идейными и эстетическими мотивами; тем не менее, этноцентристская подоплека их стремления пересмотреть представление о главных в отечественной науке направлениях в пользу «традиционной» русской, уходящей истоками в дореволюционный период, гуманитаристики была несомненна.
Кожинов В. История литературы в работах ОПОЯЗа // Кожинов В. Размышления о русской литературе. С. 310.
См. об этом: Типология стилевого развития Нового времени. Классический стиль. Соотношение гармонии и дисгармонии в стиле / Отв. ред. Я.Е. Эльсберг. М., 1976.
Кожинов В. История литературы в работах ОПОЯЗа. С. 296. Ирредукционистский подход, базировавшийся на идеях «ценности» и «целостности» художественного произведения, неоднократно декларировался П. Палиевским и был реализован в большинстве его работ, в том числе книге «Русские классики». Изданная в 1987 году, она содержала идеи, высказывавшиеся исследователем в два предыдущих десятилетия, и методологически была ориентирована на доказательство неадекватности материалу классической литературы формалистских принципов анализа. В «Русских классиках» автор, оговорив «формальную неточность» установки на целостное видение предмета, тем не менее, настаивает на правомерности использования холистского подхода, ибо, по его мнению, только так можно выявить подлинную значимость («высоту») классических ценностей. Переложение истории русской классики на язык пространственных метафор – так можно определить квазианалитический метод Палиевского в этой книге. Ср.: «“Высота” передает положение произведения в движении истории. Это точка, откуда видно вперед и назад, которая охватывает сразу многое, заключает в себе, – чего не видят, споря, другие: “высокая литература”» (Палиевский П. Русские классики: Опыт общей характеристики. М., 1987. С. 32–33).
Семанов С.Н. О ценностях относительных и вечных. С. 319.
См., например, критику «одесской школы»: Михайлов О. В исканиях гуманизма // Михайлов О. Верность. С. 146–192.
Куняев Ст. Поэзия. Судьба. Россия. Кн. 1. С. 189. Антисемитский подтекст некоторых выступлений во время дискуссии, судя по мемуарным свидетельствам, был сразу понят публикой. Юлиу Эдлис говорил о попытке национал-консерваторов «устроить нечто вроде публичного аутодафе своим антагонистам, в том числе и в театре, за то, что те, “модернизируя” классику, искажают ее, деформируют на этакий – не понять намека было трудно – “масонский” зловредный манер» (Эдлис Ю. Четверо в дубленках и другие фигуранты: Записки недотепы. М., 2003. С. 292).
Куняев Ст. Поэзия. Судьба. Россия. С. 192 – 193
Идеи Ст. Куняева и Ю. Селезнева о принципиальном различии русских и русскоязычных художников уже в 2000-е годы нашла продолжение в работах, авторы которых подводили «теоретическую базу» под эту этноцентристскую классификацию. Юрий Павлов в докторской диссертации «Художественная концепция личности в русской и русскоязычной литературе ХХ века» не только ссылался на подход Куняева, но и «совершенствовал» его, добавляя к категориям «русские» и «русскоязычные» категорию «амбивалентно-русские» (то есть соединяющие как традиционно русские, так и противоположные ценности) (см.: Павлов Ю.М. Художественная концепция личности в русской и русскоязычной литературе ХХ века: Автореф. дис…. д-ра филол. наук. Краснодар, 2004. С. 4). «Усовершенствованную» методологию Павлов использовал для пересмотра сложившихся репутаций художников, интеллектуалов-гуманитариев (того же Кожинова) и переоценки истории отечественной литературы ХХ века в православном ключе.
