начале XX века славу балалайки и других народных инструментов. Если в большинстве случаев все эти сермяжные сарафаны да гармошки смотрятся как избитый лубок, то немного стеснительные, но неутомимые краснохолмские музыканты придают народно-музыкальный шарм своему городку и продолжают дело Андреева.
О, дорога на Весьегонск! Леса, повороты и редеющие деревни! Уже за Красным Холмом чувствуется дух самого отдаленного уголка Савеловской глухомани. Многие из деревень до сих пор хранят память о расселявшихся здесь тверских карелах – переселенцах из более северных территорий, прибывших после русско-шведской войны в XVII веке. Почти в каждом селе на нашем пути встречаются типичные для края тверских карел избы с вытянутой вверх жилой частью и приплюснутой хозяйской пристройкой позади – как будто вытянувшая голову кошка смотрит на дорогу. Но многие из этих домов опустели и склонились к земле.
Пока мы размышляем об уходящих культурах, поезд останавливается на следующей после Красного Холма станции с причудливым названием Остолопово. Оно уж точно даст о себе знать, если пробежать взглядом по тропинке, уходящей от платформы к раскидистым березам – за ними притаилось скромное деревянное станционное здание с выложенным деревянными буквами названием станции (впрочем, не так давно они пали в неравной битве с ребрендингом РЖД). Всё вместе: простейшая лавочка, березки, тропинка и спрятавшийся дом – складывается в щемящую русскую картину наподобие «Аленушки», которую можно представить в лице дежурной по станции, проводящей долгие часы в опустевшем пристанционном поселке. «Настоящее» же Остолопово – это карельское село километрах в двадцати отсюда. Впрочем, и культура тверских карел тает на глазах вместе с опустевшими избами.
Станция Остолопово
Поезд пересчитывает ручные стрелки Остолопова и выезжает на единственный магистральный путь. За одним поворотом уже поджидает следующий, а в окне мелькает густая зелень летнего дня – зелень, которая постепенно расступается перед пущами места под названием Овинищи. Можно посмотреть на эту местность и сквозь призму другого времени года: в сумерках снежного декабрьского дня из тамбура виден ускоряющийся уходящий вдаль путь и сияющие красными огоньками светофоры со снежными шапками. Вдруг к красной гирлянде добавляется нежно-кремовый свет стрелочных флюгарок, которые замыкают собой станцию, погружающуюся в длинные сумерки. Вот и последний огонек – а за ним темнеет пушистый зимний лес под симфонию набирающего темп перестука колес.
Мы подъезжаем к скромному, но добротному деревянному вокзалу Овинищ, который, как и некоторые другие вокзалы Савеловской глухомани, достраивался с минимальным декором уже после революции. Поезд не торопится уезжать, поэтому можно оглядеться и даже пройтись по поселку. Его постройки то ли уважительно, то ли боязливо спрятались от вокзала за рядами кустов и деревьев, которые когда-то были пристанционным сквером; теперь же это скорее набирающий силы поселковый лес. За ним стоит уютная избушка с мощной входной дверью, за которой обнаруживаются отапливаемая солидным калорифером почта и две добродушные женщины. Письмо самому себе с дорогими сердцу штампами Овинищ дойдет в Москву через несколько недель.
За исключением центральной улицы с магазином все остальные части поселка представляют собой теряющиеся в траве или сугробах тропы – остатки сжимающегося обитаемого пространства. А по ту сторону станции посреди большой пустоши стоят крест и несколько призрачных строений. По размаху пустоши можно догадаться об исторической подоплеке: как Калязин не стал местом пересадки из Переславля до Твери, так и Овинищи не принимают поезда из Рыбинска и Череповца. Только просека на восток напоминает о неудавшейся стройке Мга-Рыбинской железной дороги (какое название!) через край сицкарей и затопленные окрестности города Мологи. Причина – все та же революция и смена приоритетов в железнодорожном строительстве. Ну а с появлением Рыбинского водохранилища о кратчайшем пути из Рыбинска в Петербург и вовсе забыли. Стоящий же посреди луга крест напоминает о бомбежках немецкой авиации, целившихся в проходившие через Овинище эшелоны снабжения блокадного Ленинграда. Теперь же тишину малой станции нарушают лишь проносящиеся мимо редкие товарные да пассажирские поезда, в один из которых мы и садимся, чтобы выехать на Весьегонскую ветку.
После традиционного гудка и отправления со станции Овинище–1 поезд вскоре минует Овинище–2 – затерянный в лесу крохотный путевой пост с деревянным домиком при ответвлении тупиковой Весьегонской линии от линии на Петербург. Кажется, это место было сотворено железнодорожным волшебником: здесь нет ровным счетом ничего, кроме постового дома, палисадника да той самой стрелки. За эту стрелку и отвечает промелькнувшая в окне женщина с диском. Хочется назвать ее Маленькой Принцессой, Овинище–2 – ее планетой, а стрелку на Весьегонск – прирученной розой. Обитая на посту, можно верить, что это единственная в мире стрелка. Но стоит только оказаться в Овинище–1 – и другие стрелки скажут: «Добрый день. Мы – стрелки».
Овинище–2, как и магистральная линия на Мгу, быстро теряется из виду за рядами стройных елей. Поезд замедляется, и стук колес становится отчетливее. Добро пожаловать на Весьегонскую ветку – царство деревянных шпал, остановок в лесу и их считаных пассажиров. Может, одна из этих бабушек с продуктовыми сумками – из тверских карел? Может, ее родители видели, как перевозят в окрестные деревни крепкие дома из затопляемого Рыбинским водохранилищем Весьегонска? Может, ее прапрадед встречал на тракте кибитку с путешествующим Куприным? Так рассматриваешь встреченных пассажиров и фантазируешь об их судьбах.
Как они вообще здесь оказались? Мы же просто затормозили на мгновение у какой-то грунтовой дороги да таблички с еле заметным топонимом. Но этого было достаточно, чтобы еще несколько фигур стали попутчиками до города с магазинами и лекарствами. И неважно, что железная дорога элегантно обходит все более-менее крупные села на пути в Весьегонск – что Кесьму, что Баскаки. Важно другое: что существует это невидимое сообщество пассажиров из мест поменьше, в стороне от шоссе. Оно собирается дважды в неделю и члены сообщества собираются со схожей целью – наполнить сумки продуктами к обратному рейсу из Весьегонска. А еще важно, что каждый член этого сообщества может сказать магическое: «Я сел на полустанке триста сорок второй километр» – и одной этой фразой закрутить целый вихрь ассоциаций. Тут и незримая связь с Москвой (нулевой километр), и образ подзаросшей платформы с покосившейся табличкой, и почти религиозный ритуал: если у одних – постные среда и пятница, то у других – железнодорожные четверг и воскресенье (когда ходит поезд).
Все эти образы достигают своего апогея где-то между остановкой Ивановские Казармы и Приворот. Первые, к слову, еще недавно были полюбовно сокращены до «Иван Казармы». Скорее всего, табличка стандартного размера не вмещала всех этих ивановских, и в результате название стало созвучно оставшейся позади деревне Иван-Гора. И хочется представить себе некоего всеобъемлющего Ивана – да-да, такого крепкого русского Ивана, у которого и гора была, и казармы… Сидел я однажды снежной
