зимой на расчищенной мной же лавочке этих «Иван Казарм». Сидел в ушанке и валенках да представлял себя этим самым Иваном. Передо мной – лишь безмолвный лес, заснеженный путь да скромный сарай. За неимением других построек вокруг я принял его за одну из тех самых казарм. Как все хорошо сложилось!
Иван-Казармы
За Приворотом вагон прощается с шедшей параллельно асфальтовой дорогой и ныряет в солидных размеров болото – одно из многочисленных болот Моложской низменности, которые непрерывной цепью покрывают огромную территорию от вепсских лесов на севере до Дарвиновского заповедника перед обширной гладью Рыбинского водохранилища. Кажется, что нас ждет бесконечно долгое путешествие через царство худеньких сосен и белеющей пушицы, но уже через несколько минут раздается гудок, а за редеющими деревьями появляются первые дома. Мы приехали в Весьегонск!
На краю глухомани
Если испить – то до дна. Если покорить – то вершину. Если учиться – то на пять с плюсом. Мы с детства варимся в культуре декларируемого перфекционизма, который часто ломает людей, сбивает прицел и не делает нас счастливыми. Но по части авантюризма мы подпитываемся ценностями средневековых первооткрывателей – людей далеко не посредственных. Поэтому мы не разворачиваемся на полпути, но, отдав дань размеренному познанию местных культур, все же достигаем желанной terra incognita – края земли, конечной станции.
В Весьегонске этот край найти несложно. Нужно просто пересечь весь город по улице имени столпа коммунизма Карла Маркса, почувствовать, как асфальт под ногами сменяется песком – автохтонным субстратом под местными лесами, и оглядеться: по углам стоят добротные дореволюционные избы с исчезающими на глазах наличниками (о, эти шрамы вокруг окон на месте грубо содранных свидетелей прошлой красоты!). Здесь начинается и быстро заканчивается старый город, а ему на смену приходит окраина: с удивленными котами, раскачивающимися на тарзанке детьми и бугристыми улицами, будто нарочно подчеркивающими приверженность исконному ландшафту.
Самая крайняя из этих улиц уютно перетекает в церковный холм, с бровки которого и открывается вид на край света. За спиной – кирпичный остов одного из храмов, слева – внушительная поленница ближайшего дома; рядом игриво шевелит листочками венчающая пригорок береза, а перед нами, до самого горизонта – водная гладь. Иногда она полноводна, с густой синевой летнего неба. Иногда – прорезана прибрежными зарослями, напоминающими о затопленной части города. А зимой хмуро-снежная плоскость сливается с небом, уводя в бесконечность веер снегоходных следов.
Я был на этом месте не один десяток раз, с сотнями туристов, и каждый раз замирал над таинственным рукотворным Солярисом, испытывая повторяющиеся эмоции. Целый день в пути – Калязины, Бежецки и поэтические усадьбы позади, – и вот она, понятная, ясная цель, которая, однако, оставляет немое эхо в душе. Эти ощущения невозможно отнести ни к хорошим, ни к плохим; должно быть, простор Рыбинки – это огромное зеркало, в котором отражается наша жизнь с ее неочевидным и невероятным. И что же делать? Только и остается, что принять ее такой, подумав про себя: «Вот это да».
Даже беглый взгляд на карту усиливает ощущение края света. За обширной водной гладью (и это даже еще не сама Рыбинка, а долина впадающей в нее Мологи) начинаются огромные лесоболотные дали с редкими деревнями. Сам Весьегонский округ – это десять тысяч человек, или меньше пяти на квадратный километр, что сравнимо с каким-нибудь Сахалином. Неудивительно, что и Гоголь, и Салтыков-Щедрин упоминали Весьегонск как эталонную глушь: «Видел во сне… Приехал будто бы я в Весьегонск и не знаю, куда бежать: в Устюжну или в Череповец». Теперь даже до Череповца добраться затруднительно, а в Устюжну идет разве что тряский рейсовый пазик по грейдеру.
Впрочем, в дореволюционное время низовья Мологи были весьма процветающим краем благодаря выращиванию льна и обширным заливным лугам, которые служили кормовой базой для коров, чье молоко использовалось в масло– и сыроделии. Каждый раз в камерном весьегонском музее меня привлекал не поющий песни рак – символ города, а ведомость швейцарских сыроваров: в уезде их было ровно трое. Обильные половодья Мологи, с одной стороны, угрожали Весьегонску затоплением, с другой – подпитывали сочный пойменный травостой. Именно его Николай Верещагин – брат знаменитого баталиста и неутомимый подвижник российского молочного дела – считал важнейшим ресурсом для развития отечественного сыро– и маслоделия.
Сырные артели, масловозные вагоны, экспортный бум… Кажется, все эти громкие успехи канули в Лету вместе со льном в первой половине XX века. Ни сыр, ни лен больше не кормят весьегонскую экономику, а пароходы «Мария» и «Устюжанин» больше не причаливают к местной пристани. Зато несколько раз в год сюда заходят круизные теплоходы, а их пассажиров развлекает отель с рестораном на месте речного вокзала. Главным работодателем современного города стал местный винзавод, выросший на производстве клюквенных вин больше ста лет назад. И клюквы, и спроса на дешевые вина в местных краях было всегда предостаточно, поэтому предприятие пережило и революцию, и затопление города, и войны, и развал СССР.
Оглядываюсь назад и вижу, как прекрасно было устроено типичное пребывание в Весьегонске с туристами: утренний кофе с видом на Мологу, швейцарские сыровары в тесном музее, трансцендентный вид на водную гладь, сменявшийся цехами винзавода с характерным запахом настаивающихся напитков. Затем – ненавязчивая дегустация от полусухого до сладкого в светлом и чистом зале. После нее улицы Весьегонска кажутся еще добрее, а редкое голубичное вино – апофеозом винодельческого искусства. Как хорошо идет после дегустации осмотр и приобретение копченых лещей да карасей на местном рынке! Как нежно качается пирс у ресторана! И уже позабыта горькая страница истории с затоплением города, а Салтыков-Щедрин и Гоголь кажутся зазнавшимися столичными писаками – ну как можно не считать Весьегонск лучшим местом на земле, а его яства – верхом изысканного дионисийства? Даже сам топоним заставляет встрепенуться от певучего удовольствия: весь егонская.
Но все эти эмоциональные горки утихают по прибытии к главному транспортному узлу и месту паломничества пассажиров пригородного поезда. На небольшой площади смотрят друг на друга скрипучий деревянный автовокзал и два супермаркета, а чуть поодаль за рядом березок приютился тот самый весьегонский поезд. Станция, построенная на сильном отдалении от центра старого города, словно предвидела его будущую перестройку на более высоком месте. Стало быть, край земли, конечная? И да, и нет…
На платформе у застывшего вагона с тепловозом проводницы беседуют с одной из закадычных пассажирок. Через уютно подзаросшие пути извивается тропинка, по которой то и дело перемахивают через рельсы странствующие между центром и Живнями – деревней, вошедшей в состав города. Напротив кряхтит несмолкающая погрузка леса: ловкий кран-погрузчик нацеливает очередную охапку кругляка в подходящую нишу товарного вагона.
Все это – буквально в двухстах метрах от удивительного места. Достаточно пройти до
