Ознакомительная версия. Доступно 83 страниц из 548
Гарри заявил, что не примет извинений до тех пор, пока ему не будет возвращена его лошадь или не будет уплачено пари. Про то, как в конце концов разрешился вопрос о пари, в бумагах, которые были в распоряжении автора настоящей хроники, не говорилось ничего, но известно одно: кузены после этого встречались в домах общих знакомых неоднократно и без членовредительства.
Вначале старший брат Марии был очень не прочь, чтобы его сестра, остававшаяся незамужней столько лет, в течение которых грязь и репьи, прорехи и пятна, естественно, все больше лишали ее одежды былой белизны, вступила наконец в брак, каким бы ни был жених. А если он окажется джентльменом из Виргинии – тем лучше. Она удалится в его лесной вигвам – и конец всем заботам. Согласно с естественным ходом вещей Гарри переживет свою далеко не молодую невесту и после ее кончины утешится или нет – это уж как он пожелает.
Но, приехав в Лондон и побеседовав с тетушкой Бернштейн, его сиятельство переменил мнение и даже попробовал отговорить Марию от брака, испытывая жалость к юноше, который обречен влачить горестную жизнь из-за глупого обещания, данного в двадцать один год.
Горестную! Но почему? Мария отказывалась понять, почему его жизнь должна стать горестной. Жалость, как бы не так! Что-то в Каслвуде его сиятельство жалость не мучила. Попросту ее братец добывал у тетушки Бернштейн, и тетушка Бернштейн обещала ему кругленькую сумму, если этот брак не состоится. О, она прекрасно понимает милорда, но мистер Уорингтон человек чести, и она ему верит. Засим милорд удаляется в кофейню Уайта или в какое-либо еще из своих излюбленных заведений. Возможно, его сестра слишком точно угадала, о чем беседовала с ним госпожа Бернштейн.
«Итак, – размышляет он, – моя добродетель привела лишь к тому, что юный могок станет добычей других, и я щадил его совершенно напрасно. «Quem Deus vult…» [368] , как там выражался школьный учитель? Не я, так еще кто-нибудь, это ясно, как божий день. Мой брат уже заполучил кусок, милая сестрица намерена проглотить его целиком. А я-то, я-то оберегал у себя в доме его юность и простодушие, играл по маленькой и разыгрывал из себя его ментора и опекуна. Глупец! Я лишь откармливал гуся, чтобы ели его другие! Не так уж много творил я добрых дел на своем веку, и вот – доброе дело, но кому от него польза? Другим! Вот, говорят, раскаяние. Да клянусь всеми огнями и фуриями, я раскаиваюсь только в том, что мог бы сделать и не сделал! Зачем я пощадил Лукрецию? Она только возненавидела меня, а ее муж все равно изведал уготованную ему судьбу. Зачем я отпустил этого мальчика? Чтобы его общипали Марч и прочие, которым это и не нужно вовсе! И это у меня скверная репутация! Это на меня кивают люди и называют распутным лордом! Это со мной умоляют матери своих сыновей не водить знакомства! Pardieu [369] , я ничем не хуже моих ближних, только везет мне меньше, и величайший мой враг – моя же собственная слабость!» Автор этой хроники, приводя тут в виде связной речи то, что граф лишь думал, бесспорно, мог истощить свой кредит у терпеливого читателя, и тому дано полное право не платить доверчивостью по этому чеку. Но разве Тит Ливий с Фукидидом и десяток других историков не влагали в уста своих героев речи, которые, как нам прекрасно известно, те и не думали произносить? Так насколько больше оснований имеем мы, досконально зная характер милорда Каслвуда, рассказывать о мыслях, мелькавших в его мозгу, и запечатлеть их на бумаге! Как? Целая стая волков готова наброситься на ягненка и пообедать им, а голодный матерый охотник будет стоять в стороне и не поживится хотя бы котлеткой? Кого не привела в восторг благородная речь лорда Клайва, которому после его возвращения из Индии поставили в вину несколько вольное обращение с джегирами, лакхами, золотыми мугурами, алмазами, жемчугами и прочим? «Честное слово! – воскликнул герой Плесси. – Когда я вспоминаю, какие у меня были возможности, я не могу понять, почему я взял так мало!»
Чувствительным натурам всегда бывает неприятно рассказывать неблаговидные истории о джентльмене, и делаешь это лишь по принуждению. Вот почему, хотя еще до того, как была написана первая страница этой хроники, я знал, что представлял собой лорд Каслвуд и какого мнения придерживались о нем его современники, я умалчивал о весьма многом и лишь давал понять доверчивому читателю, что этот аристократ не заслуживает наших симпатий. Бесспорно, лорд Марч и другие джентльмены, на которых он сетовал, с такой же легкостью побились бы об заклад с мистером Уорингтонрм на его последний шиллинг и забрали бы этот шиллинг, с какой обглодали бы косточку цыпленка. Да, они использовали бы каждое преимущество, которое давало бы более тонкое знание игры или конфиденциальные сведения о лошадях на скачках. Но ведь так поступают все джентльмены. Зато, играя, они не передергивали, а проигрывая, платили проигрыш.
Госпоже Бернштейн очень не хотелось рассказывать своему виргинскому племяннику подробности, которые не делали чести его родне. Ее даже тронуло то, как граф щадил Гарри, пека юноша гостил в замке, и она была весьма довольна его сиятельством, столь скрупулезно исполнившим ее желания в этом отношении. Однако, когда она разговаривала со своим племянником Каслвудом о намерениях Марии касательно Гарри, граф высказал свое мнение с обычным цинизмом, назвал себя дураком за то, что щадил мальчишку, которого, щади не щади, все равно от разорения не убережешь, напомнил о неоспоримой расточительности юного виргинца, о его приятелях-мотах, о его ночах за карточным столом, о его поездках в Ньюмаркет и осведомился, почему он один не должен ничем попользоваться. Тщетно госпожа Бернштейн говорила о бедности Гарри. Вздор! Ведь он же наследник княжеского имения, которое по праву должно было бы принадлежать ему, Каслвуду, и могло бы поправить дела их разоренной семьи. (По правде говоря, госпоже Бернштейн виргинские владения мистера Уорингтона представлялись куда более обширными, чем они были на самом деле.) Да разве в городе нет ростовщиков, которые будут рады одолжить ему любые суммы под его наследство? Это Каслвуд знал по собственному печальному опыту: он воспользовался их услугами при жизни отца, и проклятая шайка пожирала две трети его жалких доходов. Он говорил с такой беспощадной откровенностью и злобой, что госпожа Бернштейн испугалась за своего любимца и решила предупредить его при первом удобном случае.
В тот же вечер она села писать письмо мистеру Уорингтону, но всю свою жизнь она плохо владела пером и не любила брать его в руки. «Какой толк писать плохо, – говаривала она, – когда столько умных людей делает это хорошо? Но даже в этом случае лучше не писать вовсе». А потому она послала лакея на квартиру Гарри с приглашением выпить у нее чашку чая на следующий день, предполагая тогда же предостеречь его.
Однако наутро она прихворнула и, когда мистер Гарри явился, не смогла его принять. Она провела в затворничестве два дня, а на третий был большой прием. На четвертый же мистер Гарри, в свою очередь, оказался занят. В вихре лондонской жизни какой человек успевает повидать соседа, брат – сестру, школьный товарищ – школьного товарища? И прошло много дней, прежде чем тетушка мистера Уорингтона смогла потолковать с ним по душам, как ей этого хотелось.
Сперва она мягко попеняла ему за расточительность и проказы (хотя на самом деле они казались ей очаровательными), а он ответил, что молодым людям положено перебеситься, и к тому же с большинством своих нынешних приятелей он познакомился, когда сопровождал тетушку, как подобает почтительному племяннику. Затем она после некоторого вступления принялась предостерегать его против его кузена, лорда Каслвуда, а он засмеялся горьким смехом и сказал, что благожелательный свет уже достаточно нарассказал ему про лорда Каслвуда.
– Советовать «не садись играть с ним», когда речь идет о человеке с положением его сиятельства, да и вообще о любом джентльмене, очень неприятно, – продолжала баронесса, – и все же…
– Договаривайте, договаривайте, тетушка! – воскликнул Гарри, и с губ его сорвалось не слишком вежливое словцо.
– Так ты уже играл со своим кузеном? – осведомилась у молодого человека его искушенная в делах света покровительница.
– И проигрывал, и выигрывал, сударыня, – решительно ответил Гарри. – Не мне об этом говорить. Когда мы в Виргинии померимся силами с соседом за бутылкой, колодой карт или на зеленой лужайке, мы не спешим домой рассказывать об этом нашим маменькам. Простите, тетушка, я не это хотел сказать, – и, покраснев до ушей, юноша поспешил поцеловать старую даму. В новом расшитом золотом бархатном костюме, с пышным кружевным жабо, которое очень шло к его свежему лицу и белокурым волосам, он выглядел очень мужественным и красивым. Покидая тетушкин дом, он, как всегда, не поскупился на чаевые ее слугам, толпой высыпавшим в переднюю. День выдался холодный и дождливый, и потому наш юный джентльмен, сберегая белые шелковые чулки, прибыл в портшезе.
Ознакомительная версия. Доступно 83 страниц из 548
