меня есть чувства. У них нет на это монополии». И это правда: в трансе есть своя, европейская душевность — качество, берущее начало от крафтверковских
Autobahn, Trans-Europe Express и, прежде всего, от трека «Neon Lights» с альбома
The Man-Machine с его безмятежно скользящим, словно монорельс, движением. Слушая транс, невольно думаешь о сверкающей, гигиеничной красоте современной объединенной Европы, где постепенно стираются провинциальные различия; о Европе скоростных поездов, автобанов, безупречно чистых пешеходных зон в торговых кварталах в центре городов и бесшумно движущихся траволаторов в аэропортах. (Кажется в каком-то смысле символичным, что культовый транс-клуб Dorian Gray действительно располагался
внутри аэропорта Франкфурта.)
Вот почему транс и прогрессив процветают везде, где царит романтика обтекаемой, стерильной современности — от Гонконга до Сан-Паулу (самого европейского и современного из бразильских городов). Суть прогрессива и транса отчасти в том, что это музыка «везде и нигде», абсолютно постгеографическая. В аннотациях к дискам из серии миксов суперзвездных диджеев Global Underground всегда подчеркивается, что модная, «подкованная» публика в любом городе, которому номинально посвящен релиз — будь то Буэнос-Айрес, Шанхай или Кейптаун, — всегда уже знает треки, которые крутит Саша, Тревор Симан или кто-то еще. Прогрессив/транс — это музыка, чьим «местом обитания» является весь земной шар, некая абстракция. Огромная часть ее притягательности кроется в ауре обтекаемых технологий удовольствия, где треки служат деталями, которые высококлассные мастера собирают в бесшовные микс-ландшафты, непрерывно курсируя по глобальной сети суперклубов. Матовая серебристо-серая ткань прогрессив-звучания кажется сделанной из того же блестящего синтетического материала, что и диджейские сумки или одежда со смутным налетом космической эры, которую предпочитают эти диджеи-джетсеттеры.
Находясь за целую вечность от глобального квази-андерграунда прогрессива, псай-транс представляет собой настоящую субкультуру. Волна «Мицубиси» не оказала особого влияния на эти круги, поскольку поклонники псай-транса склонны смотреть на экстази свысока, считая его «плюшевым» наркотиком исключительно для слабаков. «На псай-транс-вечеринках вы найдете полно людей, которые трипуют только под грибами или кислотой, — рассказывал мне в Пуэрто-Рико парень по имени Гордон, фанат псай-транса. — Это гораздо более честные галлюциногены, потому что они позволяют тебе идти туда, куда хочет твой разум, ты не заперт в одной-единственной эмоции, как под экстази». Дарованные Геей «органические» вещества вроде пейота, ДМТ и псилоцибина ценятся здесь гораздо выше, чем синтетические дизайнерские наркотики. Проповедник грибов и ДМТ Теренс Маккенна — своего рода крестный отец псай-сцены, его голос регулярно сэмплируют в треках.
Как и оригинальная контркультура со всеми ее ответвлениями — от Grateful Dead до Popol Vuh, — псай-транс сочетает шаманское использование галлюциногенов со всем спектром восточных духовных учений и политеистического язычества. Результатом становится синкретическая духовность, слепленная из фрагментов даосизма, индуизма, дзен-буддизма, хатха-йоги, космологии майя и викканства, а затем приправленная теориями о похищении инопланетянами и прочими маргинальными формами паранауки. На псай-транс-вечеринках то и дело натыкаешься на проявления откровенного трансцендентализма: то парень медитирует в позе лотоса, то выстроился целый «паровозик» из сидящих на полу людей, массирующих шеи друг другу.
Важной частью сцены являются чайные лавки, где продают очень крепкий чай в индийском стиле с добавлением меда, сливок и кардамона — идеальное средство для восстановления сил после танцев всю ночь напролет. Присутствует здесь и элемент восточного базара: люди продают футболки собственного дизайна, украшения, хендмейд-вещицы и еду. В псай-трансе сформировался целый модный стиль, сочетающий в себе элементы хипповского гардероба шестидесятых (экстремально широкие штаны, классический клеш, пончо, шали, леггинсы с принтами «пейсли» и тай-дай, бикини в стиле оп-арт, сапоги до колен из пушистого белого мохера), этнический китч третьего мира (батик, сетчатые саронги, ожерелья из ракушек каури, флуоресцентные индийские бинди на лбу) и киберделическую рейв-экипировку (светящийся пирсинг в языке, мигающие гаджеты на запястьях, футболки с надписью «No Speak Alien»). Многие этнические вещи везут с Бали, а замысловатые футболки с фрактальными узорами, нанесенными светящейся краской, делает британская марка Space Tribe.
На недобрый взгляд, среднестатистическая псай-транс-вечеринка напоминает спецприемник для модных преступников. Здесь крайне ценится умение выглядеть как фрик: дозволено абсолютно все. В клубе El Cuco я вижу пухлого парня в полукомбинезоне на одной лямке, расшитом астрологическими лунами и планетами, и юношу в огромной маске монстра из папье-маше. Другие популярные образы среди мужчин на псай-сцене — это бэкпекерский прикид а-ля «Иисус Христос — суперзвезда на Каосан-Роуд в Бангкоке» (клочковатая борода, сальные волосы, запах пота — по желанию) и типаж «израильский мачо / Milli Vanilli» (кожа цвета мокко, длинная грива лоснящихся кудрей, волосатая мускулистая грудь напоказ). Девушки на псай-транс-сцене почему-то выглядят намного лучше. Сочетая ультраженственную броскость и пацанскую практичность, путешественницы-«транспакерши» умудряются объединять образы хипповой девчонки, Танкистки и пляжной красотки (белые топы-халтеры, убранные назад волосы с помощью белых пластиковых очков на голове, ровный загар). Еще один микротренд — повязывать платки и косынки, из-за чего девушки становятся похожи на доярок из советского колхоза или на жительниц кибуца, собирающих апельсины. Собственно, этот тренд как раз и объясняется колоссальным израильским влиянием на цену. Даже характерная манера танцевать под псай-транс — пружиня на носках с напряженными плечами, будто в аэродинамической трубе, — получила прозвище «израильский топот».
Для поклонников псай-транса Гоа и все те далекие уголки мира, что пришли ему на смену, олицетворяют фантазию о вечном отпуске и побеге от западной индустриальной реальности на загадочный Восток. По сути, это психоделический туризм. И в этом кроется главное идеологическое слепое пятно субкультуры. Несмотря на единение с Геей и флуоресцентные изображения индуистских божеств вроде Шивы и Ганеши, такие места, как Бали, Непал и Таиланд, служат лишь экзотическими декорациями для высокотехнологичного рейва, привлекательными еще и тем, что жить там можно на гроши, а дешевые наркотики всегда под рукой. Есть доля истины и в расхожем стереотипе о «трастаманах», связывающем псай-транс с высшим средним классом. Возможно, дело в банальной стоимости перелетов по всему миру, что делает этот спорт уделом обеспеченных людей; а возможно, это классово окрашенный бунт поколений: дети богатых родителей сбегают от навязанной им культуры амбиций и стяжательства в поисках чего-то одновременно духовного и земного. При всем при том в готовности адептов псай-транса преодолевать огромные расстояния и мириться с отсутствием привычных западных удобств есть нечто вдохновляющее. Именно эта верность духу приключений делает психоделический транс настоящим андерграундом, в то время как его мейнстримовый аналог в конечном счете оказывается антикультурой.
Я начинаю понимать это в последние часы фестиваля El Cuco. Серый предрассветный свет рассеивает иллюзии, срывая с площадки чары серебристого полнолуния и обнажая то, что неприятно напоминает
