сардару, подобно рабам — но и сам сардар всего лишь раб Хаттушаты. Ярко освещен зал сардара сотнями факелов, громко звучат переливы струн, звон цимбал и бой барабанов, и вторит им перезвон браслетов на руках нагих храмовых танцовщиц, что изгибаются в такт музыке, даря усладу глазам и силу чреслам сардара.
Много западнее, в Ферре, на мраморном балконе своего дворца стоит, наслаждаясь вечерним ветерком с моря, молодой император Августул, владыка мира от Лимеса до Южного Океана, Первый Принцепс и Первый Консул, командующий двадцатью легионами, Первый Оратор Сената, потомок самого Юпи Омнипатера и отец народа Ферры, и прочее, прочее, прочее. Августул наслаждался открывающимся перед ним видом. Балкон представляет собой, на самом деле, большую площадку-галерею с рядами колонн, поддерживающих крышу, и открыт на все стороны, кроме северной, которой упирался в дворцовую стену. Сейчас Августул смотрит на запад, на догорающую на самом горизонте тонкую оранжевую полоску, на глазах становящуюся тусклой фиолетово-лиловой. Прямо у ног Августула раскинулась ночная Ферра — сотни храмов, тысячи огней, миллион жителей, сосредоточие мудрости, богатства и культуры мира. Из дверей, соединяющих балкон с верхним залом дворца, доносится музыка — пятеро кифаредов играют в лад, и струнная мелодия своей красотой услаждает слух императора не меньше, чем вид его владений ласкает его взор.
Много севернее, в лесах Таветики, в Марегенбурге, не спит рикс Хродир Две Секиры, сарпескарикс и рафарикс, покоритель марегов. Он лежит на своем ложе, положив руку на спину сладко сопящей во сне Фертейи, и немигающим взором глядит на доски потолка своих покоев. Тяжкие мысли не дают покоя славному риксу: слишком дорого обошлись ему последние победы, слишком много воинов пало, слишком слаба дружина, пусть даже и состоящая из воинов трех племен. Да, с ним верный друг Ремул — но за Ремулом нет никакой силы, кроме полководческого дара. Да, с ним помощь Востена — но не понимает Хродир, чего хочет сам Востен, какую цену может запросить за помощь. Да, вокруг стены Марегенбурга — но что будет, когда рикс уедет назад, в Сарпесхусен, уведя дружину с собой? Чем защитить единственный город в его землях? Не спит Хродир, тяжко думает, и ранние морщины прочерчивают его лоб, а голова раскалывается от боли. Где-то внизу, в зале, где еще час назад пировали, перебирает струны таветской лиры нетрезвый аэд. Перебирает умело — мелодия весьма неплоха и даже стройна, и эти звуки хоть как-то успокаивают Хродира, открывая врата в мир снов.
Много восточней, за грохочащим меж своих скалистых берегов Тараром, посреди Великой Степи, не спит молодая саресса Тааша из рода Самина, повелительница амасов, хозяйка травяных просторов, владычица бесчисленных табунов, грозная синеокая воительница. Тааша, обнаженная, не считая узких штанов для верховой езды, сидит на своем ложе в походном шатре — огромном, не уступающем залам иных владык. Глаза ее пытаются сомкнуться, отправив девушку в сон — но Тааша сопротивляется сну, как только может. Она знает, что ей приснится. Как и в прошлое, и в позапрошлое, и другие новолуния уже года три, снова та же охота. Снова Тааша будет гнаться за волчицей — крупной, сильной — и снова не сможет поразить ее ни стрелой, ни дротиком. Снова без толку опустеет ее колчан, снова закончатся дротики — ни один снаряд не пронзит шкуру зверя. Снова будет обидно и досадно. А ведь волчица эта унесет что-то, что Тааше дорого… Что — непонятно, но что-то ценное. Унесет, украдет, заберет в свое волчье царство, уйдет из степи, лишь хвостом махнет дразняще. Нет, не нужен такой сон, не хочет Тааша засыпать. Рядом с Таашей сидит Хашека, верная младшая подруга и ученица, дочь старшей сестры, погибшей в походе пять лет назад. Хашека перебирает струны длинного, изящного ситара — играет бодрящую мелодию, помогая подруге оставаться в мире яви. Быстро пляшут тонкие пальцы Хашеки по струнам, и Тааша улыбается, кивая в такт музыке. Хашека, всё же, умничка — девятнадцать лет всего девчонке, а уже двух мужей в походах добыла, прошлым летом да этой весной. Не понесла ни от одного — да и ладно, то дело наживное, зато продала обоих с прибытком: шавонского мужа, сына какого-то мелкого вождя, выменяла на отличный меч у роданов, роданского мужа, настоящего богатыря — на горсть крупных самоцветов у шавонов; ходит слух, что потом роданы и шавоны этих двоих друг на друга обменяли. Молодец, девчонка — придет время, сможет и у самой Тааши из рук узду амасов принять, коли надо будет. Главное, не давать ей зарываться — а то еще подвинет родную тетку раньше, чем самой Тааше Великая Богиня времени отмерила. Сейчас Тааше тридцать, и прожить она намерена как минимум еще столько же…
Много северней, у самых истоков Тарара, там, где он еще не гремит, а лишь журчит, стекая сотней ручьев со Скалистого Хребта, сидят в подгорных тоннелях до зубов вооруженные люди. Сидят и трясутся. Вокруг звучит струнный перебор — не просто звучит, а грохочет и ревет; страшная, гремящая музыка идёт будто отовсюду, и никакие стены ей не помеха. Откуда идёт эта музыка — никому не ведомо, но от нее трясутся древние тоннели, пускаясь в страшный, грозящий обвалом, пляс. Грохочет и ревет и сверху — это сходят ледниковые лавины, не в силах удержаться на скалистых склонах. Сама музыка прекрасна — в ней сплетается сразу несколько мелодий, создавая чарующие сочетания; кажется, музыку играют в лад на многочисленных арфах, или же арфа всего одна, но исполинского размера. Но эта красота губительна. Музыка титанов, как бы красиво и изящно она ни была сложена, вовсе не создана для услаждения слуха смертных. Совсем для других ушей она, если у Богов и титанов вообще есть уши… Хорошо хоть, что музыка эта раздается только в новолуние, а остальной месяц тут царит тишина, как и положено в подгорных тоннелях.
А много-много южнее, за роданскими лесами, за амасскими степями и хаттушскими горами, за мирийским берегом, за широкой водной гладью величаво поднимается из океана остров Алам. Он действительно поднимается — это древний, давно потухший вулкан, выросший от океанского дна до самого неба. Вершину вулкана, коронованную огромной чашей кальдеры, покрывают вечные снега, блестящие даже сейчас, под звёздным светом; но у подножья его, омываемого океаном, царит вечное тропическое тепло. И там, у подножья, раскинулся белый, как снеговая шапка, город — Аламад.
Сердце Аламада — это вовсе не дворец правителя. Нет у Магрона-ар-Рошахана, царя Аламада, Шар-ут-Аламади, своего дворца. Да и
