другое — чувствовать, когда тонешь в этом взгляде, понимая, что для его обладателя сейчас существуешь только ты. Каждый выдох, каждый момент, когда теряешь контроль, каждую секунду, когда лицо больше не слушается и на нем написано все, что ты прятала месяцами. Я не могла закрыть глаза, хотя хотела. Он не давал.
Течение мягко толкало нас, ивы шелестели над головой. Я уткнулась лбом ему в плечо и прикусила его кожу, чтобы не застонать в голос, и почувствовала, как он улыбнулся мне в макушку.
— С днем рождения, Ермолова, — прошептал он.
— Заткнись, — выдохнула я, потому что он ускорил движение, и вода вокруг нас покрылась рябью. Я держалась за него так, будто он был единственной твердой точкой в мире, который стал жидким и золотым.
Когда я наконец смогла дышать, мы стояли в воде по пояс, я держалась за него обеими руками, потому что ноги у меня, казалось, отказали. Он держал меня на весу так легко, будто я ничего не весила, и выглядел при этом до неприличия довольным.
— Это самый странный подарок, который мне делали в жизни, — произнесла я, когда ко мне вернулся голос.
— Странный — это плохо?
— Странный — это лучший. Но если ты думаешь, что я тебе за это что-нибудь должна...
— Ермолова, это был подарок. Подарки безвозмездные.
— Ничего безвозмездного не бывает, это первое правило бизнеса.
— Значит, я плохой бизнесмен, — Артем убрал мокрую прядь с моего лица.
Мне хотелось сказать ему то, что стояло поперек горла уже давно, но не могла решиться на это первой.
Он вышел из воды первым и подал мне руку. Я выбралась на берег, мокрая насквозь, с платьем, прилипшим к телу так, что можно было не надевать его вовсе. Артем окинул меня взглядом и усмехнулся.
— Может, зря ты купальник не взяла. В нем было бы больше закрыто.
— Наслаждайся, пока можешь, Лебедев. Это тебе мой ответный подарок.
Он рассмеялся, подобрал с травы свою футболку и накинул мне на плечи. Я завернулась в нее, хотя вечерний воздух был теплым. Она так приятно пахла им.
Мы сели на берегу. Я привалилась к его плечу, он обнял меня, и мы молча смотрели, как закат догорает над водой.
Метрах в десяти от нас раздался громкий бодрый голос:
— Добрый вечер!
Мы дернулись в разные стороны так быстро, что я чуть не скатилась в реку. Артем сел ровно, я поправила платье, и мы оба уставились на тропинку, по которой к реке спускался невысокий загорелый дедок в резиновых сапогах и панамке, с удочкой на плече и ведром в руке. На его лице сияла та особая деревенская доброжелательность, которая меня совсем смутила.
— Добрый, — выдавил Артем.
— На рыбалку пришли? — Дед поставил ведро у воды и разглядывал нас с откровенным удовольствием. — А вы тут загораете? Хорошее место, тихое. Только вода холодная еще, рано купаться-то. Хотя молодым все нипочем, да? — Он подмигнул. — Я тут каждый вечер хожу, лещ на закате хорошо берет. Вы не стесняйтесь, я тихий, меня не замечайте даже.
Он начал неторопливо раскладывать удочку, насвистывая себе под нос.
Я посмотрела на Артема. Если бы дед пришел на десять минут раньше, все было бы значительно хуже. Или лучше, зависит от точки зрения.
Между нами словно стояла сама вселенная, которая определенно не хотела, чтобы мы довели хоть что-нибудь до конца. Хотя сегодня, надо признать, мы продвинулись дальше.
— Пойдем, — Артем встал и подал мне руку.
Я поднялась. Он подобрал мои босоножки, отдал мне, и мы пошли обратно по тропинке через ромашковое поле. Я не могла перестать улыбаться, как бы ни старалась.
— Этот дед, — начала я. — Он сказал, что каждый вечер ходит?
— Каждый. Лещ на закате.
— То есть речка отпадает.
— Речка отпадает.
— У нас остается дом Геннадия, — напомнила я.
— Ермолова, ты невозможная. Мы только что чуть не попались деду с удочкой, и ты уже планируешь следующее преступление?
— Я планирую следующее приключение, Лебедев. Есть разница.
Я шла по тропинке босиком. Трава щекотала ступни, закат догорал за полем. Рука Артема лежала на моей пояснице. Я вдруг повернулась и поцеловала его в мокрое плечо на ходу. Он не убрал руку, только притянул меня ближе. Мы шли через ромашки, вечер пах рекой и скошенной травой, и лучше этого дня рождения у меня еще не было.
Глава 11
Утром Зинаида Павловна объявила, что едет с Лидией в соседнюю деревню к фельдшеру, показать ногу. Попросила знакомого с машиной, погрузила мать Артема на переднее сиденье и перед отъездом посмотрела на нас, стоящих на крыльце.
— Грядки надо прополоть, — распорядилась она. — Морковка зарастает. Тяпка в сарае, перчатки на полке.
И уехала.
Мы стояли на крыльце и смотрели на грядки. Четыре ровных прямоугольника земли, из которых торчало зеленое, кудрявое и совершенно неразличимое.
— Ты умеешь полоть? — спросила я.
— Я годы в армии провел, Ермолова. Мы окопы копали, а не морковку растили.
— То есть нет.
— То есть нет. Но насколько это может быть сложно?
Мы сели на корточки по обе стороны первой грядки и уставились в зеленый хаос. Одни кудрявые хвостики выглядели точно так же, как другие кудрявые хвостики, которые ничем не отличались от третьих. Все одинаково зеленое, одинаково торчащее из одинаковой земли. Солнце грело затылки, земля под коленями была теплой и мягкой. Артем разглядывал грядку с таким сосредоточенным лицом, что я едва не засмеялась.
— Вот это морковка, — ткнул он пальцем.
— Откуда ты знаешь?
— Растет в ряд.
— Это тоже растет в ряд.
— Это другой ряд.
— Лебедев, тут все растет в ряд. В очень кривой ряд. Тут нет системы, тут хаос с хвостиками.
Он сорвал один хвостик, понюхал и задумался. Повертел в пальцах, потер лист, потом сорвал второй и сравнил. Я смотрела на его руки, уже грязные, с землей под ногтями, загорелые, с ободранными от работы костяшками, и думала, что пару дней назад эти руки были в карманах дорогого костюма, а сейчас ковыряются в чужом огороде, и ему от этого ни жарко ни холодно. Лебедев в любом контексте оставался собой.
— Вот этот тоньше и пушистее, — показал он мне два листика.
