оставила босоножку. Артем шел впереди и раздвигал высокую траву, а я брела за ним по протоптанной тропинке и думала, как меня угораздило влипнуть в это место. Чем я заслужила то, что теперь продираюсь через ромашки к какой-то речке в глуши, и мне почему-то нравится. Еще я думала о том, что иду за ним. По его тропинке, и мне от этого совсем не обидно. Вот это, пожалуй, было самым удивительным из всего, что случилось за последние дни.
Речка оказалась узкой и спокойной, с песчаным берегом и ивами, которые опускали ветки в воду, как пальцы. Темная прозрачная вода показывала камешки и водоросли на дне, а ленивое течение несло желтый лист, невесть откуда взявшийся в разгар лета.
— Купаться будешь? — Артем уже стягивал футболку.
— Я не взяла купальник. А если б и взяла, ты бы и его выкинул из поезда на платформу.
— Фен — это была не полезная вещь, Ермолова, это предмет роскоши, — он бросил футболку на траву и пошел к воде. — Можешь плавать без купальника, я не против.
— Размечтался.
Я села на берегу и смотрела, как Артем входит в реку. Вода дошла ему до колен, до бедер, до пояса… Он нырнул, брызги разлетелись веером, ивы словно качнулись от волны. Вынырнул с мокрой головой, отфыркиваясь и встряхиваясь, как собака после дождя.
Низкое закатное солнце окрасило все в золото — воду, песок, его мокрые плечи. Артем плыл широкими ленивыми гребками, мышцы двигались под кожей, капли воды блестели на спине. Я сидела на берегу и забывала дышать. Раньше я смотрела на него, чтобы он это видел, чтобы дернулась челюсть, потемнели глаза, чтобы он отвернулся первым, а я засчитала себе очко. А сейчас смотрела просто потому, что не могла отвернуться, и никакие очки мне были не нужны. Это пугало меня больше, чем любой паук на любом чердаке.
Я сняла босоножки и опустила ноги в воду. Холодная, но терпимая, а мелкий мягкий песок приятно обволакивал ступни. Намокший подол платья я подтянула выше колен. Солнце грело мне бедра, ивы шелестели, где-то далеко кричала птица.
— Иди сюда, — позвал Артем из воды. — Тут хорошо.
— Я в платье, Лебедев.
— И что? Платье высохнет. Иди.
Он стоял по пояс в воде, весь мокрый, и протягивал мне руку. Я подумала секунду. Потом еще одну... Встала и пошла к нему, прямо в платье. Наверное, иногда в жизни наступает момент, когда думать дальше становится вредно…
Вода обожгла холодом и тут же стала приятной, мягко обняла меня. Платье намокло и облепило тело, а я увидела, как у Артема изменились глаза, потемнели и стали серьезными. Он притянул меня к себе, и мокрая ткань между нами была такой тонкой, словно не существовала вовсе.
— У меня вчера был день рождения, — зачем-то сказала я. Не знала, чем еще разрушить затянувшееся мгновение, в котором становилось слишком интимно.
Он отстранился и посмотрел на меня.
— Вчера? И ты молчала?
— А что я должна была сделать? Объявить за ужином при твоей маме и Зинаиде Павловне? «Здравствуйте, мне сегодня двадцать, несите торт из плавленого сыра»?
— Ты могла сказать мне.
— Говорю сейчас.
Он молчал, и я видела, как у него на лице сменяются удивление и злость на себя за то, что не знал, а потом проступила нежность, которую он обычно прятал. Мне стало горячо, несмотря на холодную воду.
— Двадцать, — повторил он. — И без подарка.
— Без торта, без подарка, без шампанского. Самый худший день рождения в моей жизни, если считать по списку. И самый лучший, если не считать.
— Почему лучший?
— Потому что подарки и унылые лица папиных гостей у меня каждый год, а вот от пауков меня еще никто так самоотверженно не спасал. И на руках не носил…
У меня горели щеки, и я не могла списать это на закат или холодную воду. Столько недель дразнила Артема, провоцировала, играла, а сейчас стояла перед ним в мокром платье и говорила правду, а от правды мне было страшнее, чем от любой игры.
— Ермолова умеет краснеть, — оценил он. — Я думал, это миф.
— Заткнись, Лебедев. Я не краснею.
— Краснеешь. Вот тут, — провел он пальцем по моей скуле, и от этого простого прикосновения меня прошила дрожь до кончиков пальцев. — И тут, — палец спустился по шее. — И у тебя уши красные.
— У меня уши замерзли, потому что вода ледяная, а я стою в ней в платье по твоей милости.
Он не ответил. Вместо этого его рука скользнула мне под воду на поясницу, притянула ближе, и он поцеловал меня так медленно и так нежно, что у меня перехватило дыхание. Так, будто у него было все время мира и он собирался потратить его целиком на меня.
Я ждала этого так долго. Дразнила его, соблазняла, выдумывала поводы оказаться ближе, он не поддавался, и я уже решила, что проиграла. А потом был аукцион, и поцелуй в коридоре, от которого у меня ноги стали ватными. Я боялась, что мы проснемся на утро, а между нами снова вырастут стены. Вернется его выдержка, от которой я сходила с ума. Вот почему я прибежала на вокзал… Вот почему подыграла предложениям остаться по нелепой причине.
Я мечтала, чтобы он перестал сдерживаться. И вот он перестал, но это оказалось не так, как я себе представляла. Не жестче — нежнее, и от нежности было страшнее, потому что нежность означала, что происходит нечто настоящее.
Вода покачивала нас обоих. Я почувствовала, как его ладонь медленно ведет по моему бедру под водой, по мокрой ткани платья, а потом ниже, туда, где ткань заканчивалась. Его пальцы на голой коже под водой ощущались совсем иначе, чем на воздухе — мягче, невесомее, будто вода делала каждое прикосновение текучим. Я вцепилась ему в плечи и закусила губу.
— Пожалуй, мы найдем тебе подарок, — прошептал он мне в губы, и его пальцы сдвинулись выше по внутренней стороне бедра, медленно, невыносимо медленно. Мне стало все равно, что мы в реке, вокруг открытое пространство, кто-то может пройти по тропинке в любой момент. Все стало неважным, кроме его руки и его глаз.
Он смотрел на меня и не отводил взгляда, от этого ощущения удваивались, потому что одно дело чувствовать, и совсем
