за хлебом идем, а не на показ.
Она негромко и довольно рассмеялась, и он вышел в коридор, пока еще мог. За спиной зашуршала ткань. Артем прислонился к стене и уставился в потолок, пережидая. Эта женщина делала все специально. Каждый день, методично, со снайперской точностью. И проблема была не в том, что он не мог сопротивляться. Проблема была в том, что ему все меньше хотелось.
Она вышла через минуту в платье, сунула ноги в запыленные босоножки и тряхнула волосами.
— Пошли, пока не жарко.
Идти было недалеко, через всю улицу, мимо одинаковых заборов и палисадников. Утреннее солнце еще не жгло, а мягко и лениво грело. Пахло скошенной травой и навозом с соседнего участка. Где-то за забором мычала корова, и Алиса каждый раз оборачивалась на звук с таким лицом, будто корова мычала что-то оскорбительное лично ей.
— Ты когда-нибудь видела корову живьем? — не удержался Артем.
— На картинке. И в рекламе молока. Там она была значительно чище и не так воняла.
— Все чище в рекламе. Люди, кстати, тоже.
Алиса шла рядом и по дороге рассказывала, что со смерти ее матери они больше не бывали в таких местах. У ее мамы был дом, конечно, посолиднее того, каким владела Зинаида Павловна, но, так или иначе, они с отцом больше не смогли туда вернуться. Мама же его очень любила.
Говорила так довольно, легко и беззаботно, а Артем смотрел на ее загорелые плечи и думал, что все. Все, Лебедев, приехали. Потому что если тебя накрывает от того, как девушка рассказывает про дачи, значит, ты уже не выберешься. И не хочешь.
Он любил ее дольше, чем она думала. С того дня, когда она впервые посмотрела так, будто он мебель. Тогда он думал, что справится, перетерпит, переболеет. Не справился. Не перетерпел. Не переболел. И как-то перестал пытаться.
Магазин «Про_укты», судя по выцветшему следу на вывеске, потерял одну букву еще несколько лет назад. Внутри было прохладно, темновато и пахло хлебом. Прилавок, за ним полная женщина в фартуке, на полках — крупы в пакетах, консервы, макароны, масло и хлеб. Выбор как в армейском ларьке, только без сигарет.
Алиса вошла следом и остановилась посреди магазина. Артем наблюдал, как она обводит взглядом полки, и ждал. Прошла пара секунд и плечи ее расправились, а подбородок поднялся. Адаптировалась.
— Скажите, а оливковое масло у вас есть? — обратилась она к продавщице с таким достоинством, будто спрашивала десертную карту в ресторане.
— А чего тебе надо, милая? Подсолнечное вон, на верхней полке.
— А сыр?
— Плавленый, «Дружба».
— А что-нибудь... — Алиса осеклась, посмотрела на Артема, прочитала по его лицу все, что он думал, и выпрямилась еще сильнее. — Отлично. Давайте «Дружбу». Два.
Артем прятал ухмылку в ворот футболки. Алиса прошлась вдоль полок и собрала все по списку Зинаиды Павловны. Потом задержалась у консервов, взяла банку тушенки, повертела в руках, прочитала состав, поставила обратно, взяла другую.
— Бери любую, Ермолова, они одинаковые.
— Они не одинаковые, Лебедев, в этой жира на четыре процента больше. Ты что, состав не читаешь?
— Я в армии ел тушенку, где вместо состава было написано «надейтесь, что это мясо». И ничего, выжил.
— Это многое объясняет, — Алиса взяла обе банки и понесла к прилавку.
Артем расплатился, пытаясь подавить смешки. Продавщица проводила их тем взглядом, каким на Алису смотрели все встречные в электричке.
Недалеко от магазина они нашли бабку, продававшую свои овощи из ящиков. Зинаида Павловна пока урожаем не хвасталась, а салата хотелось всем.
— О, — Алиса двинулась к бабке, как ракета к цели.
Артем прислонился к столбу и стал смотреть.
Бабка заломила двести за килограмм. Алиса предложила сто. Бабка обиделась. Алиса заявила, что в Серпухове такие же стоят восемьдесят. Бабка ответила, что в Серпухове они пластмассовые, а у нее с грядки, и кто не хочет — пусть едет в свой Серпухов. Алиса понюхала помидор, признала, что пахнет действительно лучше, но сто пятьдесят — максимум. Бабка уперлась на ста семидесяти. Алиса предложила сто шестьдесят и забрать еще огурцы. Бабка подумала и согласилась.
Четыре минуты. Артем засек время, еле сдерживая себя, но мужественно молчал. Алиса и в Серпухове то не была, не то чтобы овощи там покупать. Но действовала она грамотно. Контраргументы, уступки, пакетное предложение в финале. Ее отец вел переговоры точно так же.
— Сто шестьдесят за кило и дешевые огурцы, — отчиталась она, вернувшись с двумя пакетами. — Я сбила цену на двадцать процентов, Артем.
— Ермолова закрывает сделку на рынке, — кивнул он. — Папа бы гордился.
— Думаешь? — вдруг посерьезнела она, и в глазах мелькнуло то, что Алиса прятала за дерзостью: ей действительно было важно это услышать. Потом она тряхнула волосами, и момент ушел. — Конечно, гордился бы. Я вся в него.
Обратно они шли медленнее, сумки были тяжелые и солнце уже припекало. Артем нес продукты, Алиса тащила пакет с овощами, по дороге то и дело доставая помидор, нюхая, любуясь и убирая обратно.
— Знаешь, что я поняла? — обернулась она к нему.
— Что помидоры с грядки лучше, чем из «Азбуки Вкуса»?
— Нет. Что торговаться за помидоры и торговаться на аукционе — одно и то же. Суммы разные, а принцип тот же. Я три недели учила кадастровые оценки, а надо было еще и съездить на рынок.
Артем рассмеялся. Она посмотрела на него через плечо с улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось в груди, хотя он давно должен был привыкнуть.
Не привык. И подозревал, что не привыкнет.
Глава 9
Соседа мы поймали случайно. Шли обратно с продуктами, свернули на нашу улицу и увидели, что у дома через два забора стоит старый пыльный универсал с открытым багажником, а мужик в трениках и майке-алкоголичке загружает в него коробки.
— Это Геннадий, — Артем замедлил шаг. — Мать описывала.
— Откуда ты знаешь, если ты его в жизни не видел?
— Дом через два забора, лысый, живот, красная машина. Все совпадает.
Я покосилась на него.
Мужик действительно был лысый, с загорелой красной шеей и животом, который нависал над резинкой треников, как балкон над тротуаром. Он запихивал в багажник картонную коробку с торчащими из нее удочками и ругался сквозь зубы.
— Геннадий! — окликнул
