Она учится в медицинском институте. Четвёртый курс. Будет хирургом.
Отец одобрительно кивает.
— Институт — это хорошо. Образование — хорошо.
Повисает пауза, во время которой он его взгляд скользит по моему лицу, спускается по шее и останавливается на золотой цепочке и маленькой ладанке. Это подарок родителей на восемнадцатилетие, и я всегда их ношу. Отец Эльдара смотрит на кулон, щурится.
— А когда она ислам примет?..
Глава 24
Меня будто током прошивает. Вскидываю взгляд на Эльдара, ища у него поддержки. Молчи. Его брови чуть сдвинуты, губы поджаты. Во взгляде нет мягкости, нет той нежности, с которой он смотрел на меня утром. Во взгляде его тёмных глаз только жёсткость и холодный приказ: «Молчи!»
Внутри что-то болезненно сжимается. Нет. Не в этом вопросе. Только не в этом.
Тяну руку к ладанке и сжимаю кулон пальцами. Нет, я не фанатичка. Но моя вера — это часть меня, часть моей культуры. Когда мы с мамой стояли всенощную службу в церкви на Пасху и Рождество, держа в руках свечи, — это было настоящим. Это было моим.
Горло сжимается так, что не могу сглотнуть. Я качаю головой — еле заметно, но Эльдар видит. Его глаза ещё больше темнеют. Скулы напрягаются: «Не смей! Молчи! Сейчас не время».
Но когда же будет время? Мы никогда об этом не говорили. Ни разу, сколько мы вместе! И теперь они просто решают за меня?
Открываю рот, и с губ срывается хриплое:
— Я...
— Марта примет ислам чуть позже, когда будет готова, — голос Эльдара звучит громко и твёрдо, перекрывая мой. Он не даёт мне сказать.
Смотрю на мужа — и не узнаю его сейчас. Это не тот Эльдар, который утром шептал мне в губы слова любви. Не тот, кто называл меня своей девочкой и обещал защищать. Это чужой мужчина, который сидит за столом в доме своего отца и говорит о моей вере так, будто она пустяк. Мелочь, которую легко поменять, как платье или причёску.
«Когда будет готова». Мне дают понять, что это неизбежность, ведь звучит не «если», а «когда».
Сердце колотится где-то в горле. По телу прокатывается волна жара, потом холода. Ладони вспотели, и я прячу их под столом, чтобы никто не заметил, как они дрожат.
Эльдар не смотрит на меня. Он уже повернулся к отцу, что-то говорит, и его голос ровный и спокойный. Будто ничего не произошло. Будто он не забрал у меня право голоса прямо здесь, за этим столом.
В груди пульсирует болезненная и горячая обида. Тяжёлая и липкая, она въедается в рёбра.
А для мужа всё в порядке вещей. Он разговаривает с отцом, с Рустамом. Смеётся. Наклоняется к Адаму, что-то шепчет ему, и младший брат хмыкает в ответ. Обычная семейная сцена. Только я чувствую себя чужой.
Оставшееся время обеда сижу за этим столом, будто невидимка. Декорация. Приложение к Эльдару. Вещь, которую привезли показать семье.
Только свекровь смотрит на меня через стол. Её взгляд пронзает холодом, и я опускаю глаза. Я так ни к чему и не притронулась, но это тоже никого не волнует. И хорошо, потому что моё горло сжато спазмом. Я просто не смогу ничего проглотить.
Застолье тянется бесконечно. Зарема снова встаёт, меняет блюда. Её движения лёгкие, уверенные. Она здесь своя. Её здесь любят. Она знает, где что лежит, что, как и кому подавать. Она улыбается, и свекровь одобрительно кивает ей. Всего на секунду я хочу, чтобы и на меня так смотрели. Но, что бы я ни сделала, всё будет не так.
Наконец, мужчины поднимаются из-за стола. Отец что-то говорит, кивает в сторону коридора. Он первый идёт к выходу. За ним идут все сыновья. Эльдар всё-таки кидает на меня взгляд. В нём такая яркая просьба и обещание: «Потерпи. Всё будет хорошо».
Но я моргаю и отворачиваюсь. Эльдар замирает, будто хочет что-то сказать, но Рустам окликает его, и он уходит. Голоса мужчин стихают, и я остаюсь наедине с женщинами.
Мать Эльдара поднимается, вытирает руки салфеткой. Бросает что-то короткое Зареме — приказ, не просьба. Та послушно кивает и поворачивается ко мне.
— Пойдём, я покажу твою комнату. Отдохнёшь с дороги.
Встаю на ватных ногах. Вежливо благодарю за сытный и вкусный обед. Свекровь чуть кивает и уходит, а Зарема манит меня рукой:
— Пойдём.
Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Рука скользит по прохладным золочёным перилам. Холодная, неуютная красота… Как и вся эта семья.
По обе стороны широкого коридора тяжёлые лакированные двери. Зарема останавливается в самом конце коридора и приглашает войти.
Переступаю порог и медленно обвожу комнату взглядом. Светлая, обставлена со вкусом и дорого. Комод с округлыми формами и золотистыми ручками, узкий стеллаж у стены, письменный стол у окна. И односпальная кровать. Узкая, с серым мягким изголовьем и белым покрывалом в тонкую полоску.
Я даже представить не могу, как мы с Эльдаром... Да нет, мы не поместимся здесь вдвоём. Что за глупости? Мы физически не влезем. И это, очевидно, задумано специально.
До меня медленно доходит — нас поселили раздельно с Эльдаром. Развели по разным комнатам, как чужих людей. Как гостей, которые приехали погостить, а не как мужа и жену.
Эта комната для гостьи. Безликая, несмотря на всю свою показную красоту. Здесь нет ничего личного. Никаких фотографий на стенах, никаких мелочей. Только мебель, люстра, паркет и ковёр.
Медленно оборачиваюсь к Зареме. Хочу задать ей вопрос. Какого чёрта здесь происходит?
Но Зарема стоит в дверях, опирается плечом о косяк, и в её тёмных глазах — откровенная насмешка. Губы красиво изогнуты в улыбке. Она наслаждается моим замешательством. Видит мою растерянность и радуется ей.
— Что-то не так? — спрашивает она вежливо, почти нежно.
Усилием воли не скатываюсь в истерику. Незачем демонстрировать им слабость. Их всех это только порадует.
То, как меня приняли в этом доме, как поселили — это послание. И его нельзя понять по-другому. Здесь, в гнезде родителей Эльдара, наш брак — ничто. Мы для них не муж и жена. Мы чужие люди. Настоящей свадьбы не было. Благословения не было. Нет и принятия.
Я — не невестка. Я — никто. Чужачка.
Выдавливаю улыбку и стараюсь, чтобы голос звучал ровно:
— Спасибо. Здесь очень красиво и уютно.
Зарема усмехается ещё шире, кивает и уходит. Её шаги удаляются по коридору. Дверь закрывается с тихим, но таким громким
