мама. Три часа ночи, я не могла спать, не могла плакать, не могла дышать. «Я сейчас приеду, жди». И она приехала, села рядом, обняла, ничего не говорила, просто была рядом.
Катька, которой я верила. Катька, которую считала сестрой. Катька, которая знала обо мне все.
Продала меня.
— Ты дочка Ермолова.
Даниил склонил голову набок, разглядывая меня, как картину в музее, как экспонат.
— Знаешь, сколько ты стоишь?
Он отпустил мое запястье, и на коже остались красные следы от его пальцев, завтра будут синяки. Он толкнул меня к дивану, несильно, почти небрежно, но я не удержалась на ногах. Они подвернулись на мягком ковре, колени подогнулись, и я упала на диван спиной на подушки, руки разлетелись в стороны.
Он сел рядом, близко, слишком близко. Его бедро прижалось к моему бедру, его плечо нависло надо мной, он был большим, тяжелым, горячим. Я чувствовала его запах, тот же парфюм, что казался мне приятным наверху. Теперь от него тошнило.
Он положил руку мне на колено, и пальцы сжались, впились в кожу сквозь тонкую ткань джинсов. Собственнический жест, жест человека, который берет то, что считает своим.
— Не дергайся. Так будет проще.
Глава 17
Глава 17
Его рука лежала на моем колене, тяжелая, теплая и собственническая. Пальцы сжимались, вминаясь в кожу сквозь тонкую ткань джинсов, не больно, нет, просто напоминание, просто демонстрация власти.
Я сидела неподвижно.
Внутри бушевала буря, паника, животный ужас, который поднимался откуда-то из глубины. Крик застрял в горле и душил.
Но я не кричала, не дергалась, не билась в истерике.
Думай. Думай, Алиса. Ты не тупая блондинка из фильма ужасов, которая бежит в подвал вместо того, чтобы выбежать на улицу. Ты не беспомощная жертва. Ты строила планы побегов, которые работали, ты обставила четырех профессиональных охранников за полгода и опоила пятого снотворным, сбежав из собственного дома.
Ты умная. Ты хитрая. Ты выберешься.
Думай.
Я прокрутила в голове варианты, анализируя ситуацию так, как учил папа. «Всегда оценивай обстановку, солнышко. Выходы, угрозы, ресурсы. Холодная голова спасает жизни».
Телефон. Мой телефон был в сумочке, а сумочка осталась на диване в VIP-зоне. Я даже не заметила, когда выпустила ее из рук. Катька отвлекала меня разговорами, наливала шампанское, смеялась своим фальшивым смехом, а потом Даниил взял меня за руку и увел. Я даже не подумала взять сумку.
Все спланировано. Каждый шаг, каждое слово, каждый жест.
Дверь? Два мужика между мной и выходом. Тот, что вошел через вторую дверь, был здоровым, как шкаф, килограммов сто двадцать, не меньше. Даниил тоже не хилый, под дорогой рубашкой угадывались мышцы человека, который регулярно ходит в спортзал.
Не вариант. Против двоих взрослых мужиков я ничего не смогу сделать физически, это не кино, где хрупкая девушка раскидывает бандитов ударами каблука.
Окно? Нет окон. Приватная комната, глухая, как сейф, как склеп. Стены обиты темными панелями, потолок низкий и давящий, воздух спертый и тяжелый. Выхода нет.
Кричать? Музыка грохочет даже здесь, приглушенно, но грохочет. Басы пробиваются сквозь стены и пол, заполняют все пространство низким гулом. Никто не услышит, и даже если услышит, кому здесь есть дело до чужих криков? Это «Лабиринт», здесь такое, наверное, каждую ночь, здесь к крикам привыкли.
Даниил наклонился ко мне.
Его губы оказались у моего уха, его дыхание коснулось кожи, теплое, влажное, отвратительное. От него пахло тем же парфюмом, что и наверху, и чем-то еще, чем-то кислым, запахом опасности.
— Расслабься. Это ненадолго. Папа заплатит, и поедешь домой.
Выкуп. Они хотят выкуп.
Эта мысль пронеслась в голове, и вместе с ней пришло странное облегчение. Выкуп, деньги, это бизнес, не что-то другое. Это значит, им нужна я живая, целая, невредимая. Товар, который можно вернуть за деньги, товар, который теряет ценность, если его испортить.
Папа заплатит. Папа заплатит любые деньги, примчится, заберет меня, увезет домой. Все будет хорошо. Все будет...
Но его рука поползла выше.
Пальцы скользили по моему бедру, по джинсовой ткани, поднимались к животу.
— А пока папа думает — мы развлечемся.
Или нет. Не целая.
Меня затошнило.
Желудок сжался, комната качнулась. Я вцепилась пальцами в край дивана, в мягкий бархат обивки, чтобы не упасть, не потерять сознание.
Не показывать страх. Хищники возбуждаются от страха.
Он достал телефон из кармана пиджака, свой телефон, большой, в черном кожаном чехле, флагманская модель, последняя, такой же был у папы. Открыл камеру, и я увидела свое лицо на экране.
Бледное, с расширенными глазами, с дрожащими губами. Лицо испуганной девочки, а не взрослой женщины. Лицо жертвы.
— Сейчас сделаем пару фоточек для папы. Для мотивации.
Он навел камеру на меня, и я прикрыла лицо руками, машинально, инстинктивно. Ладони прижались к щекам, пальцы закрыли глаза. Детский жест, глупый, как будто если я не вижу его, то он не видит меня.
— Не ломайся.
Его голос стал жестче.
Он схватил меня за волосы, и пальцы вцепились в пряди у затылка, сжали, потянули. Дернул резко и жестоко, выворачивая шею, и боль прострелила от корней волос до позвоночника. Он повернул мое лицо к камере, удерживая за затылок и заставляя смотреть в объектив.
Слезы выступили на глазах, горячие и соленые, от боли и унижения.
Щелкнул раз, и вспышка ударила по глазам, ослепила на секунду. Щелкнул второй раз, еще одна вспышка.
— Вот так. Умница.
Его голос стал мягче, гадкий сменился довольным, голосом человека, который получил то, что хотел.
Он отпустил мои волосы, пальцы разжались, и я упала обратно на диван. Тяжело дыша, хватая ртом воздух. Кожа на голове горела там, где он держал, казалось, он вырвал целый клок.
Он убрал камеру, но телефон не спрятал. Разблокировал экран, и я видела, как его большой палец набирает код, небрежно, даже не прикрываясь, будто ему было все равно.
Четыре цифры. 4-3-2-1.
Идиот. Самонадеянный идиот. Самый простой код, который только можно придумать, код человека, который считает себя неуязвимым.
Он листал что-то на экране, наверное, выбирал, кому отправить фото, наверное, писал сообщение моему папе. Требование выкупа, сумма, сроки. Стандартная процедура, бизнес.
Потом он отложил телефон на диван.
Рядом со мной, в двадцати сантиметрах от моей руки. Может, в пятнадцати. Я смотрела на этот телефон краем глаза, не поворачивая головы, стараясь не выдать себя, стараясь не показать, что заметила.
Шанс. Крошечный, почти невозможный шанс, как выиграть в лотерею. Но это был единственный шанс.
