не махала рукой, не улыбалась.
Что-то холодное шевельнулось в животе.
— Кать? Ты идешь?
Она подняла глаза, и в них было что-то такое, от чего у меня похолодело внутри. Страх? Вина? Что-то среднее, чему я не могла подобрать название. Ее губы дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, но не могла.
— Я... догоню. Мне позвонить надо.
Голос тусклый и неживой, не Катькин голос. Катька всегда говорила громко, уверенно, с придыханием и будто слышимыми восклицательными знаками, а это была какая-то бледная копия, запись на плохом диктофоне.
Я хотела остановиться, хотела вернуться, сесть рядом, спросить, что происходит. Но Даниил потянул меня дальше, не давая задержаться. Его рука на моей была настойчивой, направляющей, не грубой, нет, просто неумолимой.
— Подожди, я хочу...
— Пойдем. Тут рядом.
Он уже вел меня вниз по лестнице, потом по узкому коридору с низким потолком и тусклыми лампами в латунных плафонах на стенах. Двери по обеим сторонам, темное дерево и номера, как в отеле, как в каком-то странном лабиринте.
Музыка осталась позади, здесь было тише, глуше, только приглушенный гул баса где-то вдалеке. Темно-бордовый ковер с золотым узором глушил шаги.
Коридор казался бесконечным: двери, двери, двери, все одинаковые, все закрытые.
— Куда мы идем? — Мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.
— Увидишь.
Он не обернулся и не замедлил шаг, просто шел вперед, и я шла за ним, потому что его рука держала мою, потому что отступать было некуда.
Он остановился у одной из дверей, такой же, как остальные: темное дерево, латунная ручка, номер «7» на табличке, ничего особенного.
Открыл дверь и пропустил меня вперед, как джентльмен, как воспитанный мужчина, как человек, который знает правила этикета.
Я шагнула внутрь.
Комната была маленькой, метров пятнадцать, не больше. Диван у дальней стены, обитый темным бархатом, с высокой спинкой и резными подлокотниками. Журнальный столик перед ним, низкий, стеклянный, с какими-то журналами и пепельницей. Бар в углу, за стеклянными дверцами которого виднелись ряды бутылок.
Тусклый золотистый свет из настенных бра, интимный и мягкий. Никаких окон, никакого естественного света, как будто мы спустились под землю, в какой-то бункер.
Приватная комната. Я видела такие в других клубах, для важных гостей, для тех, кто хочет уединиться от толпы, для деловых переговоров, для свиданий, для всякого.
Воздух здесь был другим, тяжелым и застоявшимся. Пахло дорогим парфюмом, сигарным дымом и чем-то еще, чем-то сладковатым и неприятным.
Я обернулась, чтобы что-то сказать.
Щелк.
Этот звук я знала, металлический и короткий. Замок.
Даниил стоял у двери, прислонившись спиной к темному дереву, руки в карманах брюк, поза расслабленная. Но его лицо было другим, совсем другим.
Улыбка исчезла, та обаятельная, теплая улыбка, которой он одаривал меня наверху, растворилась без следа. Светлые, прозрачные, почти бесцветные глаза изучали меня с прищуром: как покупатель на рынке прикидывает цену, как мясник смотрит на тушу.
Холод пополз по позвоночнику, тот самый, предупреждающий, тот, который кричал мне еще недавно, но я не слушала.
— Зачем ты запер дверь? — Мой голос прозвучал ровно. Почти. Только я слышала, как он дрогнул на последнем слове.
— Садись, Алиса.
— Открой дверь.
— Сядь. По-хорошему прошу.
Интонация изменилась, тот бархат и та мягкость, которой он обволакивал меня наверху, исчезли. Остался металл.
Я не двинулась с места и стояла посреди комнаты, сжав кулаки. Ладони вспотели, пальцы похолодели, во рту пересохло.
Что-то было не так, очень, очень не так.
Инстинкт, который папа вбивал в меня с детства, орал во весь голос. Беги. Кричи. Зови на помощь. Делай что угодно, но не оставайся здесь.
Я шагнула к двери, но он не двинулся. Стоял и смотрел на меня, спокойный и расслабленный, будто знал, что я никуда не денусь, а это было частью игры, правила которой знал только он.
Я протянула руку к замку, к латунной защелке, которая блестела в тусклом свете.
Его пальцы сомкнулись на моем запястье. Железная хватка, болезненная. Боль прострелила от запястья до локтя.
— Я сказал — сядь.
Его голос был тихим, почти ласковым. И от этого стало еще страшнее.
Дверь за ним открылась. Не та, через которую мы вошли, а другая, в глубине комнаты, за диваном. Я ее не заметила раньше, она сливалась со стеной, обитой темными панелями.
Вошел один из его друзей, тот, что сидел на диване наверху, светловолосый, с квадратной челюстью, здоровый и широкоплечий, с маленькими глазками, глубоко посаженными под тяжелыми надбровными дугами. Он встал у второй двери и скрестил руки на груди, как статуя.
Я посмотрела на него, потом на Даниила. Два мужика, два здоровых мужика между мной и выходом, между мной и свободой.
Все внутри оборвалось.
— Что происходит?
Мой голос прозвучал тонко и жалко, голос испуганной девочки, а не взрослой женщины.
Даниил улыбнулся, но не той улыбкой, что была наверху, а хищной, улыбкой волка, который загнал добычу в угол и знает, что торопиться некуда.
— Твоя подружка много кому должна. Очень много. А отдавать нечем.
Катька.
Катька, которая привела меня сюда. Катька, которая не пошла со мной. Катька, которая смотрела в пол и не поднимала глаза. Катька, в чьих глазах был страх и вина.
— Она расплатилась тобой.
Мир покачнулся.
Пол ушел из-под ног, стены поплыли, потолок закружился. Я схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть, пальцы впились в бархат, костяшки побелели.
Двенадцать лет. Двенадцать лет дружбы.
Школа, первый класс. Катька села рядом со мной, потому что я была новенькой и никого не знала. «Привет, я Катя. Хочешь конфету?» Розовая карамелька в фантике с котятами.
Секреты, наши секреты, которые мы хранили друг от друга. Ее первый поцелуй с Димкой из параллельного класса. Мои слезы, когда родители ругались по ночам, думая, что я сплю.
Ночевки у нее дома, когда мне было одиноко в нашем огромном пустом доме. Ее мама готовила нам блинчики по утрам, а папа шутил про мальчиков. Настоящая семья, теплая, шумная, живая.
Слезы, когда она рассталась с первым парнем. Я держала ее за руку и говорила, что он козел, что она найдет лучше, что все будет хорошо.
Смех, когда мы напились в первый раз. Нам было по пятнадцать, мы стащили бутылку вина из бара ее родителей и напились до тошноты. Блевали в кустах у ее дачи, держа друг друга за волосы, и хохотали сквозь слезы.
Ее голос в трубке, когда умерла моя
