собственный голос прозвучал хрипло и чуть жалко.
Он пододвинул мне чашку.
Я взяла ее обеими руками, потому что они слегка тряслись, и сделала глоток. Кофе был горячим и правильным — именно таким, каким он должен быть в семь утра после ночи, в которую ты рассказала почти незнакомому мужчине про разбитый флакон Chanel и мамин запах, выветрившийся из дома за неделю. Сваренным кем-то, кому было важно, чтобы тебе стало чуть легче проснуться.
— Вкусно, — сказала я, и он наконец повернулся, привалился бедром к столешнице и поднес свою чашку к губам.
— Одна кнопка. Та, что слева.
Я прищурилась поверх чашки.
— Я нажимала ту, что слева.
Он отпил и посмотрел на меня, и над краем чашки мелькнула тень усмешки, которую он даже не пытался прятать.
— Ты нажимала все подряд и молилась.
Я фыркнула и уткнулась в чашку, чтобы он не увидел мою улыбку. За окном город просыпался в розоватой дымке, море на горизонте лежало неподвижным зеркалом, кондиционер гудел под потолком. Мы стояли по разные стороны стойки и пили кофе, и между нами лежало все, что было сказано ночью, и ни одно слово об этом не прозвучало. Да и не требовалось.
Артем допил, поставил чашку в раковину и постучал пальцами по стойке.
— Спортзал через десять минут.
Я покрутила свою чашку в ладонях.
— Ты допил.
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Вчера не допил, — объяснила я. — Выливал половину. А сегодня допил.
Он помолчал, будто взвешивал, стоит ли отвечать.
— Сегодня вкуснее.
Я подняла бровь.
— Потому что варила не я?
Уголок его губ дрогнул.
— Именно поэтому.
Я запустила в него салфеткой, но он увернулся и вышел, а я допивала кофе одна, стоя у панорамного окна с видом на просыпающийся город, и улыбалась в чашку, ненавидя себя за эту улыбку.
Через десять минут я уже натягивала спортивные шорты. Третье утро подряд я просыпалась в мире, который Артем будто бы успевал привести в порядок до моего пробуждения, и меня это пугало больше, чем бесило.
Все ныло. Плечи гудели после вчерашних ударов, ребра болели от блоков, предплечья ломило так, будто я таскала мебель. Но я стянула волосы в хвост, зашнуровала кроссовки и вышла из спальни. До этой поездки я бы лежала до полудня и посылала весь мир к черту. Что-то изменилось. Я не хотела об этом думать.
Артем ждал у двери. Посмотрел на мои кроссовки, на завязанные шнурки, кивнул, и мы спустились в спортзал.
Пустой зал, панорамные окна, море за стеклом. Я уже привыкла к этому утреннему ритуалу: разминка, потом удары, потом блоки, потом уходы. Руки и ноги запоминали сами, я перестала думать о технике. Просто двигалась, и его ладони принимали мои удары с коротким жестким хлопком — совсем другим звуком, чем в первое утро. Тогда было шлепанье, сейчас был удар. Артем кивал. Иногда. И от этих редких кивков я чувствовала больше, чем от любой похвалы, которую слышала в жизни.
Через полчаса он опустил ладони и отступил на шаг.
— Последнее. Захват сзади.
Он обошел меня и встал за спиной. Я услышала его дыхание у затылка, почувствовала жар его груди в сантиметре от лопаток и не успела подумать, как его руки обхватили меня и прижали к себе.
Моя спина впечаталась в его грудь, сцепленные пальцы легли мне на живот.
— Вырывайся, — шепнул он мне в самое ухо, и от его голоса низ живота стянуло горячим узлом, а я прикусила губу, чтобы не выдохнуть слишком громко.
— Сейчас, — сказала я.
И осталась стоять.
Я привыкла к его захватам. Привыкла вырываться сразу, на рефлексе — локоть назад, каблук на ступню, колено в пах. А сейчас стояла, вжатая в него от затылка до бедер, и чувствовала, как его грудь за моей спиной поднимается и опускается, а я начинаю дышать вместе с ним. Как будто мы одно.
Его подбородок опустился мне на плечо. Грубая утренняя щетина царапнула кожу на шее, и горячая судорожная волна мурашек прокатилась от уха до ключицы. Я закрыла глаза и сжала кулаки, потому что руки нужно было занять чем-то, чтобы не положить их поверх его рук.
Его пальцы на моем животе изменили хватку. Разжались, легли шире, мягче, и большой палец медленно скользнул вдоль края майки по голой коже над резинкой шорт, будто сам не замечал, что делает. Один сантиметр. Одна узкая полоска обнаженной кожи под его пальцем, и у меня подогнулись колени.
Воздух застрял в горле. Его дыхание у моего виска стало рваным, и я чувствовала, как напрягся его живот за моей спиной, как его пальцы замерли на моей коже и он перестал дышать одновременно со мной. Между нами осталось столько тишины и так мало воздуха, что когда Артем наконец вдохнул, этот звук прошел сквозь меня как электрический разряд.
Я вырвалась.
Локоть назад, разворот — и я оказалась лицом к нему, так близко, что видела каплю пота у него на виске и расширенные темные зрачки, в которых утонула вся радужка. Мои ладони уперлись ему в грудь. Под левой ладонью бешено колотилось сердце, и каждый удар отдавался у меня в запястье.
Артем смотрел на меня так, как ни разу за все эти дни. Голодным, злым, загнанным взглядом, от которого мне захотелось одновременно отступить и подвинуться ближе. Так смотрят, когда хотят того, чего нельзя хотеть, и ненавидят себя за это.
Секунда.
Он разжал руки и отступил. Подошел к стойке с полотенцами, уперся в нее обеими ладонями и опустил голову. Мокрая майка обтягивала его спину, и лопатки двигались под ней, а я понимала, что ему нужны эти несколько секунд, чтобы вернуть привычное выражение профессионального равнодушия.
Когда он повернулся, лицо было спокойным.
— Нормально, — оценил он последнее упражнение. — Разворот хороший. Но ты медлила на старте.
Я сглотнула.
— Собиралась с силами.
Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, от которого захотелось отвернуться.
— В реальной ситуации времени на это нет.
— Это была тренировка, — сказала я, и собственный голос прозвучал тоньше, чем мне хотелось.
Артем бросил мне полотенце.
— Душ. Двадцать пять минут.
Дверь спортзала закрылась за ним, и я осталась одна посреди пустого зала с полотенцем в руках. На моей талии горели невидимые следы его пальцев. Внизу живота стоял тугой горячий узел, и к тренировке он не
